Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

вскоре был уже в миле оттуда. Большой медведь захромал к подруге, но она больше не отвечала на его прикосновения. Некоторое время он пробыл рядом с ней, но никто не пришел. Серебристая шкура не досталась никому, а когда труп утратил всякое сходство с возлюбленной Гринго, медведь покинул те места.

Мир был полон охотников, ловушек и ружей. Медведь двинулся на нижние склоны, где паслись овцы и где он когда-то совершал набеги на стада Педро. Гризли хромал, поскольку его снова подстрелили. Уловил запах врага, убившего его каштаново-серебристую подругу, и пошел было по следу, но он оборвался там, где началась конная тропа. Однако медведь снова почуял недруга ночью – запах мешался с запахом овец, который когда-то был так хорошо знаком Джеку. Теперь он решил пойти по следу, донимаемый яростью и болью. Запах привел его к убогой хижине поселенцев, дому родителей Тампико, и при приближении огромного медведя из задней двери выскочили два человека.

– Муж мой, молись! – вопила женщина. – Молись всем святым, пусть спасут нас!

– Где мой пистолет? – закричал ее муж.

– Уповай на святых! – пролепетала перепуганная женщина.

– Если бы у меня была пушка или если бы это была кошка – уповал бы, но с моей хилой перечницей против этой махины лучше уповать на дерево! – И старик Тампико взобрался на сосну.

Гризли заглянул в хижину, потом двинулся в свинарник, задрал там самую крупную свинью – это был для него новый сорт мяса – и утащил ее себе на ужин.

В свинарник он наведывался еще не единожды. Питался свининой, пока рана не зажила. Один раз на него устроили засаду – установили ружье, которое выстрелило, когда он открыл дверь и тем самым дернул пружинку, – но оно было нацелено слишком высоко. Овцеводы рассудили, что шесть футов для такого медведя будет в самый раз; пуля пролетела у него над головой, и он остался цел – надежное доказательство, что он дьявол. Гризли усвоил, что любой человеческий запах – это запах опасности. Поэтому он покинул долину, где стояла хижина, и двинулся вниз, к равнинам. Как-то ночью он проходил мимо дома и обнаружил какую-то полую штуковину, из которой восхитительно пахло. Это был десятигаллоновый бочонок, в котором держали сахар, и немного сахара пристало ко дну; медведь сунул туда свою большую голову и застрял, а край бочонка был утыкан гвоздями. Гризли заметался, бешено цепляясь за бочонок когтями и завывая, пока выстрел из верхнего окна не заставил его дернуть головой с такой силой, что бочонок разлетелся на куски, и он снова прозрел.

Так у него мало-помалу зародилось убеждение, что приближаться к берлоге человека нельзя, иначе жди беды. С тех пор он искал добычу в лесу или на равнине. Однажды он уловил запах того самого человека, который привел его в ярость в тот день, когда он потерял свою красавицу-подругу. Гризли взял след и, двигаясь невероятно тихо для такой туши, прочесал чапарель и толокнянку, миновал несколько островков камыша и наконец очутился на равнине. Запах, который вел его, стал свежее. Вдали показались белые пятнышки – они куда-то двигались. Медведю эти пятнышки ничего не говорили, поскольку он никогда не чуял диких гусей да и видел их считаные разы, а след, по которому он шел, тянулся дальше. Гризли промчался по нему – и вот уже камыш впереди тихо зашелестел, и запах следа превратился в запах тела. Тяжелый треск, один удар – и гусиная охота закончилась, не начавшись, а овцы Фако перешли по наследству к брату.

Глава 14

Водопад

Как модное поветрие подчас нарушает течение жизни человека, так и среди животных одного вида иногда ни с того ни с сего зарождаются повальные увлечения. В тот год все здоровые гризли в Сьерре вдруг ощутили непреодолимую тягу к говядине. Гризли издавна славились как существа, которые питаются кореньями, собирают ягоды и в целом безобидны, если их не трогать, но теперь они все как один повадились на пастбища и словно бы решили перейти на сугубо мясной рацион.

Нападениям подвергались все стада по очереди, будто всю округу поделили между собой на охотничьи угодья несколько медведей, отличавшиеся невероятными размерами, хитростью и разрушительной силой. Скотоводы назначили награды, щедрые награды, огромные награды и, наконец, колоссальные награды – но медведи не отступали. Убить удалось лишь очень немногих, и овцеводы, склонные к мрачным шуткам, стали называть стада не по клеймам скота, а по прозвищу гризли, облюбовавшего это стадо.

Об этих медведях новой породы рассказывали чудесные истории. Самого быстрого звали Вихреног, плейсервильский истребитель скота, который нападал из кустов за тридцать ярдов, но не знал промаха – бычки не успевали повернуться и убежать – и даже ловил пони на равнине, если они не отличались проворством. Самым хитрым был Колтун, гризли с реки Мокелумн, который предпочитал породистый скот – из пятидесяти голов выбирал барана-мериноса или корову герефордской породы с белой мордой, – задирал по быку или корове каждую ночь, но никогда не возвращался к добыче, не попадался в ловушки и не соблазнялся отравой.

А медведя по прозвищу Затычка с Перистой реки не видел почти никто. Он был окутан завесой ужасной тайны. Перемещался и охотился только по ночам. Его любимым лакомством были свиньи, но убивал он и людей – и много.

Но больше всего разговоров было о гризли Педро. Как-то ночью Хасаямпа – так прозвали овцевода – пришел в хижину Келлиана.

– Говорю тебе, он еще здесь. Тысячу овец у меня зарезал. Ты мне говорил, убьешь его, а не убил. Здоровенный – выше вон того дерева. Ест только овец, зато сколько. Говорю тебе, это дьявол Гринго, медведь-дьявол. У меня три коровы – две жирные, одна худая. Жирных он задрал, а худая сбежала. Он катается в пыли, поднимает много пыли. Корова подходит посмотреть, что за пыль, он хватает ее и убивает. У моего папаши пчелы. Этот дьявол-медведь гложет сосновую кору, я это знаю по сломанному зубу. Перемазывает себе всю морду и нос сосновой смолой, чтобы пчелы не жалили, потом подъедает всех пчел. Вот дьявол же, с какой стороны ни взгляни. Находит гнилую толокнянку и наедается, пока не опьянеет, а потом буйствует и режет овец