Черные Мантии - Поль Феваль

А рантьерша отвечала загадочным тоном:

– Вы знаете, о чем все шушукаются? Дом полон полицейских шпионов. Мой бедный Бло уверен в этом: он их за версту чует! Кажется, убийца этой графини Корона сейчас здесь, на балу.

В эту минуту человек, с самого начала именуемый нами незнакомцем, быстрым шагом покинул гостиную. Маркиз де Гайарбуа остался. Вид у него был озабоченный.

Когда отзвучали последние аккорды кадрили, в открытые окна издалека донеслись пронзительные выкрики шарманщика:

– Волшебный фонарь! Спешите видеть!

– Куда же девался этот пресловутый господин Лекок? – через несколько минут спросила маркиза.

– Исчез… вместе с префектом полиции.

– А разве что-то случилось?

Однако баронесса была совершенно спокойна и продолжала одаривать всех очаровательными улыбками. Барон Шварц старательно исполнял роль радушного хозяина дома и с удовлетворением отмечал, что праздник удался!

Почти в то же время человек, передавший загадочные слова Ролану и начальнику отдела префектуры, подошел к баронессе и приветствовал ее. Баронесса механически поклонилась ему, как она кланялась сегодня вечером всем гостям. Отвечая на поклон хозяйки дома, человек произнес фразу, услышанную только ей одной:

– Он ждет вас в вашей в комнате.

Баронесса Шварц не перестала улыбаться, однако под ее глазами мгновенно пролегла черная тень. Посланец удалился. Через несколько секунд баронесса встала и оперлась на руку Мишеля; тот испуганно спросил ее:

– Что с вами, матушка?

Ибо даже через плотную ткань платья он почувствовал, что рука матери холодна как мрамор. Барон издали наблюдал за ними. В соседней гостиной баронесса отпустила Мишеля.

– Я скоро вернусь, – сказала она. – А ты возвращайся к Эдме.

И с прежней ослепительной улыбкой она направилась к лестнице, ведущей в семейные апартаменты. Сердце ее билось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит из груди, упадет на ступени и разобьется на тысячи кусков. Словно юная девушка, спешащая на первое в своей жизни свидание, она взволнованно шептала:

– О, если бы он назвал меня Жюли!

Банально утверждать, что улыбка часто помогает женщине скрыть ее истинные чувства – щемящую тоску или отчаянную надежду. Вот уже три долгих часа Жюли молча улыбалась гостям, в то время как душа ее стенала, а сердце захлебывалось от рыданий. Теперь же она чувствовала, что воскресает, просыпается после долгого семнадцатилетнего сна. Жюли вновь была юной, пылкой, пытливой, страстной и женственной, в тысячу раз более женственной, чем была тогда. Вот уже три часа, как Жюли, в отличие от большинства дочерей Евы, легко справлявшихся с подобными задачами, прилагала поистине нечеловеческие усилия, чтобы скрыть счастье, которым она упивалась, и страдание, истерзавшее ее душу, мучительные страхи и упоительнейшие надежды, всевозможные мысли и изнуряющую боль утраты – словом, все те чувства, кои испытывает влюбленная девушка шестнадцати лет.

С того июньского вечера 1825 года, когда она, рыдая, шептала слова прощания, склонившись к дверце почтовой кареты, уносившей ее в Париж, с того далекого, но навеки запечатлевшегося в ее памяти вечера, не было ни единого часа, когда бы она не молила Небо даровать ей встречу с человеком, ожидавшим ее сейчас…

Сколько раз, внезапно проснувшись или задумавшись, она слышала эти волшебные слова:

– Он здесь! Он ждет вас!

Андре! Человек, которого она любила и которого не послушалась, а потом горько упрекала себя за это.

– Мне известно, что вы все осудили ее, ваш приговор был строг и обжалованию не подлежал; но там, в Кане, их тоже судили, и тоже вынесли не подлежащий обжалованию приговор.

– Вы говорили себе: «У этой женщины не хватило мужества. В ее поступке было много эгоизма и слабости».

– А я отвечаю вам: «Да, вы правы, но не судите ее».

Суд присяжных в Кане просто-напросто ошибся. Вы не ошибаетесь. И все же судите.

Словно распустившийся цветок, красота ее вновь расцвела во всем своем великолепии. Время было не властно над прелестью ее юного тела. Долгое время оно было лишь пустой оболочкой. Теперь в него вновь вдохнули душу – трепетную, нежную и глубокую. Перед нами вновь была отважная и пылкая женщина; каждая частичка ее существа дышала страстью, она напоминала натянутую струну, издающую под рукой гения то торжествующий аккорд, то скорбный плач. Это была сама любовь, безоглядная, безграничная, безмерная, любовь, освященная скорбными бдениями, любовь юная, живая и чистая, как пылающий огонь, любовь-рок, любовь-безумие. Прошлое не имело никакого значения. Она была так же чиста, как в те далекие годы, и так же прекрасна!

– Неужели он назовет меня Жюли?

Словно невинное дитя мечтала она об этом. Грудь ее трепетала, веки вздрагивали, роняя слезы. За те несколько шагов, что ей пришлось пройти, она успела перебрать все свои воспоминания, все свои устремления, все желания, все ужасы, пережитые за долгие годы изгнания. Мысль о своем проступке угнетала ее; но Андре был таким великодушным! И он так любил ее когда-то!

Как он изменился! Говорили, что волосы его стали совсем седыми! Какое это имеет значение! Для нее он был по-прежнему прекрасен. Она снова увидит его улыбку! Господи! Господи! Она без сил опустилась на последнюю ступень лестницы.

Вокруг не было никого, кому ее внезапный приступ слабости мог бы показаться странным. Кто-то позаботился принять надлежащие меры предосторожности. Она не встретила ни вездесущего Домерга, ни несносную госпожу Сикар, имевшую привычку постоянно оказываться там, где ее менее всего желали бы видеть. Звуки бала почти не доносились до этой части дома. Но сейчас, когда Жюли охватил страх, даже эти отдаленные звуки придавали ей бодрости.

Помните ли вы поляну в густом лесу Бургебюс? Память Жюли воскресила перед ней эту картину, и она вновь увидела своего мужа, своего любимого, благородного молодого человека, которому выпала роль мученика. Солнце, пробивавшееся сквозь листву, играло в черных кудрях, обрамлявших его прекрасный лоб. О, разумеется, она любила его всем сердцем. Но сейчас этого было недостаточно. Каждая частичка се существа изнемогала от любви к нему.

Он был здесь, в нескольких шагах от нее; к чему медлить? зачем терять минуты? Она резко поднялась и быстрым шагом направилась к двери спальни. Дверь была приоткрыта. Холодными как лед руками она сжала пылающие виски и стремительно распахнула дверь.

Войдя в комнату, она медленно обвела ее затуманившимся взором. Никого. Внезапно жуткий вопль сдавил ей горло. Возле двери, ведущей в комнаты Бланш, почти на уровне пола она увидела хорошо знакомую зловещую фигуру Трехлапого, калеки с подворья Пла-д'Етен. Страшное лицо его словно окаменело и напоминало застывшую маску, покрытую всклокоченной щетийой.