Прорыв под Сталинградом - Генрих Герлах

имели бы в послевоенной Германии карьерные перспективы, офицеров из СНО берут под особый прицел. На 1 марта 1944 года, говорится в докладе, из числа военнопленных осуществлена успешная вербовка 3239 агентов, 956 из которых немцы.

Насколько длинны руки у спецслужб, Герлаху оценить трудно, и потому он не знает, в какой степени зависят от них его мытарства по лагерям. Найденные в особом архиве материалы подтверждают живой интерес чекистов к его личности. Именно по этой причине его не репатриируют и снова отправляют в Лунёво. Не следует забывать и о негативной характеристике Ульбрихта/Гернштадта, которая, безусловно, тоже сыграла свою роль. Центральный аппарат ОЧО имеет на Герлаха свои виды, и единственное, что требуется от лагерных чекистов, это оказывать на пленного соответствующее давление. Из личного дела Герлаха становится ясно, что, пока он проходил лечение в Камешкове, власти обкатывали его в буквальном смысле слова по всем статьям: “Генеральную проверку произвел старший лейтенант (неразборчиво) 11/IV-48”. Далее следует новая запись, сделанная от руки офицером секретной службы и содержащая решение с далеко идущими последствиями: “К репатриации не подлежит. Сотрудник отдела 1”ц”. Отдел 14. Капитан подпись (неразборчиво). 25/X–48 г.”

Резолюция о запрете на репатриацию Генриха Герлаха

Какие-либо комментарии отсутствуют, но чекисты безусловно связывают такое решение с прошлым Герлаха, во время войны занимавшего должность Ic (1 “ц”) начальника отдела разведки и контрразведки в штабе 14-й танковой дивизии. Логика, которой руководствуются русские, следующая: на посту Ic Герлах поставлял командованию данные о противнике, он и находившийся в его ведении отдел разведки проводил допросы военнопленных, чтобы составить ясную картину о положении на фронте. Для русских Ic означает, что они имеют дело с офицером контрразведки и в этом случае нельзя исключать, что ему подчинялось одно из подразделений тайной полевой полиции. Таким образом, Советы видели в лице Герлаха классического военного разведчика, иными словами, “коллегу”. Офицеры МВД не знали, что должность Ic Герлах замещал только в Сталинградском котле и что контрразведка на тот момент уже не играла существенной роли. Тем не менее 24 декабря 1948 года Герлах оказывается в очередном лагере. Прямоугольный штемпель подтверждает: “Дело заполнено правильно. 24.XII.48”.

Обо всем этом Герлах, разумеется, ничего не знает. Его подпись в личном деле датирована 5 мая 1948 года, то есть она поставлена еще во Владимире или в камешковском госпитале, за день до его перевода в Лунёво. По мнению чекистов, настал самый подходящий момент для вербовки Герлаха. Несколько лет за бывшим начальником разведки велось наблюдение, и спецслужбисты уверены, что на этот раз старались не зря. Герлах получает предложение возглавить в СОЗ литературный журнал. Эта должность позволит устанавливать контакты с интеллектуалами по всей Германии, о которых он будет докладывать в своих отчетах. Герлах просит время на размышление. Примерно через четыре недели, в конце июля 1948 года, он раскрывает карты и, к изумлению русских, отвечает отказом: он не может и не желает переступать означенную черту. Расплата следует незамедлительно: уже 14 августа 1948 года его увозят из Лунёва вместе с другими офицерами, также отказавшимися поставить свою подпись! Герлаха доставляют в трудовой лагерь № 435/14, расположенный на одной из главных улиц Москвы – Тверской (в то время улица Горького). Лагерь устроен в многоэтажном еще не сданном в эксплуатацию доме. Его помещения использовались Министерством внутренних дел. Военнопленных разместили в разных частях здания за забором, обнесенным колючей проволокой. Сначала Герлах работает на стройке где-то поблизости, потом машинистом на литейном заводе. 12 сентября 1948 года происходит нечто особенное. На тот момент в Советском Союзе еще находятся сотни тысяч военнопленных. И тут им объявляют о предстоящем визите делегации Немецкого демократического союза женщин из Восточной зоны. По такому случаю возводятся типичные для СССР потемкинские деревни, чтобы пустить пыль в глаза и скрыть катастрофические условия, в которых живут люди: бараки белят известью, военнопленных собирают и выдают новые костюмы. Перед женщинами должны предстать свежие, полные оптимизма люди. Сам Герлах на спектакле не присутствует, но два лунёвца представляют ему подробный доклад:

Ворота открылись, на территорию лагеря въехали автобусы, и из них посыпали офицеры, офицеры и снова офицеры. Оркестр играл “Въезд гостей в Вартбург”. И вот наконец показалась группка женщин в окружении советских мундиров. Один из наших выступил вперед с огромным букетом цветов, эдакий нарядный паренек, и – вы не поверите – прочитал стихотворение. Восемь женщин сидели на трибуне, слегка теряясь среди множества мундиров. Кто-то из антифашистов произнес в знак приветствия политическую тираду. Потом к микрофону вышла депутат СЕПГ Кете Керн[284].

Работу в архивах планировать трудно, особенно если речь идет о секретных или особых архивах. Но во время московских изысканий мне подвернулся весьма любопытный материал – фотоальбом, который документально подтверждает визит женской делегации в лагерь № 435 и в мельчайших деталях совпадает с воспоминаниями Герлаха. Действительно 12 сентября 1948 года лагерь посещала женская делегация. “Нарядным пареньком”, как выразился Герлах, судя по подписи к фотографии, оказался “лучший работник Хоппе” (см. илл.)[285]. “Антифашист”, одетый с иголочки, как и все остальные, – военнопленный Каспари, именно он вручает членам делегации альбом о проделанной работе по перевоспитанию.

Фоторепортаж о визите женской делегации в лагерь № 435. “Лучший производственник” Хоппе вручает цветы

Через несколько месяцев, в начале января 1949 года, Герлах и другие военнопленные узнают из сообщения ТАСС, что в текущем году из СССР вернутся домой последние военнопленные. Герлах так окрылен новыми надеждами, что на всякий случай решает сделать копию романа. В течение долгих недель он сидит ночами у себя на кровати и переписывает книгу. Все, что ему требуется, – обыкновенная тетрадь в клеточку и карандаш. Разработанный Герлахом метод похож на тот, к которому в 1944 году прибегал Ганс Фаллада, когда вел “Дневник”, сидя в нацистских застенках. Фаллада исписывал бумагу с обеих сторон и, чтобы затруднить прочтение, пользовался шрифтом Зюттерлина. Заполнив вторую страницу, он переворачивал ее снова и продолжал писать дальше в пробелах между строчками. Кроме того, он прибегал к своей безупречно отточенной системе сокращений[286]. Метод Герлаха не такой запутанный, но и он разрабатывает миниатюрный шрифт и пишет с сокращениями согласно своей логике. Ему удается уместить 614-страничную рукопись на десяти развернутых тетрадных листах. Миниатюрную копию Герлах надежно прячет в специально изготовленном деревянном ящике с двойным дном. Параллельно он обращается к знакомому профессору Янцену, директору антифашистской школы в Красногорске, который в начале мая 1949 года приезжает в лагерь. Герлах интересуется, какие органы отвечают за проверку литературных произведений и кем делается соответствующая отметка, свидетельствующая о благонадежности текста. Профессор Янцен говорит, что он и есть та самая уполномоченная инстанция, которая принимает решения, и берет рукопись с собой.