Кречет. Книга 1-4 - Жюльетта Бенцони

Но я хочу тебе сказать, что мое сердце никогда тебя не забудет. Я никогда не забуду, чем ты рисковал и чем ты рискуешь из-за меня.

— Ты стал для меня братом, француз, а брату надо отдавать все. Я знаю: мы еще увидимся.

Иди же с Богом. Я буду молиться за тебя Сан-Исидоро и Божьей Матери.

Друзья обнялись со слезами на глазах. Затем, приказав Микаэле никому не открывать дверь, Гойя вышел из дому, стараясь скрыть чувства, с которыми ему не удалось совладать.

Он не успел еще дойти до церкви, когда улица наполнилась величественным переполохом. Это был кортеж Ее Высочества герцогини д'Альба.

Процессия состояла из огромной кареты со следовавшими за ней меньшими экипажами для слуг. Во все были запряжены лошади с перьями на голове и со звонкими колокольцами. Впереди, прокладывая дорогу, шло множество слуг. Импозантные кучера, несмотря на жару, в плащах с тройным воротником восседали с длинными бичами в руках. Лакеи облепили всю карету, множество конных копейщиков гарцевали позади. Шествие замыкал целый обоз, запряженный мулами, со множеством кожаных сундуков, баулов, словом, всем необходимым для путешествия знатной дамы.

Весь кортеж остановился перед домом Гойи.

Микаэла, превозмогая робость, склонилась в низ, ком, почти коленопреклоненном реверансе перед Ее Высочеством герцогиней д'Альба, одетой в элегантный костюм для путешествий, в шляпе, украшенной громадными султанами. Она вошла в дом в своей обычной манере, то есть вихрем. За ней повсюду следовала ее сухопарая дуэнья в черной одежде.

Герцогиня во всеуслышание заявила, что отправляется на свою виллу Сан-Лукар в Барремаде, а сюда заехала за картиной, которую она накануне купила у сеньора Гойи, что эта картина предназначалась как раз для этой виллы. Она добавила, что будет признательна сеньору Гойе, если тот одолжит ей лошадь, так как одна из лошадей ее экипажа расковалась, а ей не хочется терять время и возвращаться к себе во дворец.

В то время пока она находилась в доме, один из ее слуг заменил лошадь из экипажа Мерлином.

А тем временем, нисколько не стесняясь присутствия дуэньи, Каэтана бросилась к Жилю и страстно его обняла.

— У нас очень мало времени, — прошептала она. — Быстрее раздевайся.

Он посмотрел на нее с изумлением.

— Чтобы я… Вы что, с ума сошли? Сейчас?

Она звонко рассмеялась.

— Не для того, что ты думаешь, негодник. Вот моя самая верная служанка, донья Консепсион.

Она растила меня с детства, я полностью доверяю ей. Ты наденешь ее одежду и займешь ее место рядом со мной в карете. К счастью, она достаточно крупная, ну, пусть будут и некоторые неудобства.

Кому придет в голову мысль искать тебя под одеждами почтенной дуэньи? Поторопись. Праздничная суета ослабила наблюдение у ворот. Мы проедем без труда, и вечером ты будешь уже далеко.

Бесспорно, Каэтана нашла отличный способ.

Не протестуя. Жиль начал раздеваться, а за ширмой донья Консепсион делала то же самое, не теряя при этом ни капли своего достоинства. Ширма, кстати, была излишней, поскольку под одеждой дуэньи на ней был надет еще крестьянский костюм.

— Когда наступит ночь, — объяснила Каэтана, — донья Консепсион возвратится во дворец, не привлекая ничьего внимания.

С помощью двух женщин Жиль надел длинное черное платье, агатовые бусы, кружевной чепец и сверху широкий плащ с капюшоном. Для большей безопасности Каэтана подчернила ему брови, подрумянила щеки, с тем чтобы превратить его в раскрашенную деревяшку, какой и была сама Консепсион. Она отступила на несколько шагов, чтобы оценить работу..

— Совсем неплохо, — сказала она с удовлетворением. — Кружевной чепец просто прелесть, он достаточно скрывает лицо. Ну, теперь картина.

— А мой слуга, что с ним? — спросил Жиль.

Занятая выбором картины у стены, герцогиня ответила не оборачиваясь:

— Он в продовольственном ящике моей кареты. Он выйдет оттуда, когда мы отъедем достаточно далеко; Я думаю, что вот эта подойдет, — сказала она, выбрав уличную сценку с нищими у церковных дверей. — Держи, — воскликнула она, обращаясь к Микаэле и бросая ей туго набитый кошелек. — Ты передашь наши извинения твоему хозяину и передашь ему это. Я думаю, что плата достаточна. А теперь в дорогу.

Сопровождаемая Жилем, который изо всех сил старался не запутаться в своих юбках, а также Микаэлой, герцогиня д'Альба заняла место в карете. Такой проход при ярком солнце через окружающую толпу явился для Жиля опасным испытанием. С глубоким вздохом облегчения он опустился на мягкие бархатные подушки внутри кареты.

Сквозь стеклянные окна он мог наблюдать любопытные лица с жадными взглядами, мальчишек, одетых в лохмотья, женщин в не очень свежих и не всегда новых мантильях, но тем не менее, — в мантильях, надетых специально для мессы и праздничного дня, пестроту ярких цветов на фоне ослепительно белых стен, ярко-синего неба, лучезарного солнца. А ниже, под прохладной тенью навеса, черное одеяние монаха явно сочеталось с двумя мрачными фигурами наблюдавших за происходящим полицейских короля. Инквизиция и полиция — живой сгусток давящей на сердце угрозы. Как будто это было создано именно для такого момента. Монашеский капюшон обрамлял худое, бледное лицо с мертвенными узкими глазами фанатика. А эти солдафоны были тем, чем они были: двое тупиц, наслаждавшихся сознанием своей власти.

Пышный экипаж герцогини д'Альба, кажется, заставил их размышлять, а это было очень нелегко. Обеспокоенный Жиль увидел, как они тяжелым шагом продвигаются к карете, грубо разгоняя стоявших ударами ножен шпаг, может быть, чтобы выразить свое почтение герцогине? Но Каэтана тоже их увидела. Ее кучер получил короткое приказание, наклонился, вынул из-под сиденья тяжелый мешок, опустил туда свою огромную руку. Тотчас целая пригоршня золотых монет обрушилась на толпу, отозвавшуюся на это радостным рычанием.

— Ее Высочество герцогиня д'Альба приглашает всех отпраздновать день святого Сан-Исидоро от ее имени. Она выражает сожаление, что должна покинуть Мадрид в этот благословенный день. Она просит вас помолиться за нее и за ее дом.

Да хранит вас всех Бог и Сан-Исидоро, — орал кучер во все свои легкие.

Толпа ответила дружным ревом, и все бросились к падавшему со всех сторон золоту. За первой пригоршней последовала вторая, третья, четвертая, и все они старательно разбрасывались вокруг кареты, не оставляя к ней свободного доступа. Так продолжалось, пока мешок не опустел. Полицейские бросились вслед за толпой, и даже монах, забыв о высоте мыслей, снизошел до того, что стал тоже ползать по пыли, ловко останавливая ногой докатившиеся до него монетки.

В погоне за добычей все забыли о карете. В это время она потихоньку тронулась и поехала вниз по склону.

Сохраняя по-прежнему позу недоступного идола, которую она приняла в тот момент,