И телом, и душой - Владимирова Екатерина

И все же с того дня что-то изменилось. Может быть, она что-то почувствовала, ощутила, увидела? Но их разговоры стали отдавать горечью. Горечью, печалью, болью и обидами. Они стали вспоминать прошлое. С прощением, с пониманием, с доверием, с искренним желанием в сердце и душе, понять, когда же они ошиблись, когда совершили ту роковую ошибку и позволили себе так низко упасть. ием, с понимаем, с доверием. щением, с понимаем, с доверием. ы стали отдавать горечью. ГОречью, рушить то, что было построено

Но разве можно было сказать, что они были так несчастны? Не совсем так. В их жизни были и светлые моменты. Пусть их было мало, намного меньше, чем плохих, омраченных обидами, болью и недомолвками, но ведь были! Значит, они еще смогут воплотиться в других, повториться, восполниться.

И они, будто исчерпав лимит светлой радости, перешли к обсуждению того, что давило на них грузом ответственности и терзало душу. О том, что происходило между ними все эти года, и почему, и как они до этого дошли, и как ошиблись, и почему. И как сделать так, чтобы не допустить этого в будущем…

Рано или поздно они пришли бы к этому. Зачеркнуть прошлое, просто забыть его было невозможно. Им нужно было простить. Понять, принять, осознать до конца, найти истину и решить все для себя.

И так же, как до некоторого времени они не разговаривали о том, что происходило с ними в течение девяти лет, когда они убивали друг друга, они не разговаривали и о том, что произошло в тот роковой день.

Но каждый из них знал, что поговорить придется. Рано или поздно, но придется. Лопнет зажатая между пальцев струна, расколется мир надвое, порвется, рухнет. Не избежать. И не сбежать, как много лет назад, от разговора. Придется расставить все точки над «и». Понять и простить? Или же забыть и отпустить?

Но они должны решить, они должны решиться. На что-то. Потому что не будет будущего у тех, кто не понял до конца своего прошлого и не разобрался с ним. Оно напомнит о себе. Обязательно ударит прямо в сердце, и тогда будет еще больнее, еще острее, еще ощутимее.

Она чувствовала, что грядет взрыв, и почти оказалась к нему неподготовленной. Они говорили до этого, много говорили о том, почему, зачем, как и кто. Как горько, как тяжело осознавать, что твое счастье было положено на кон разменной монетой непониманию, осуждению, молчанию и обиде! От осознания того, что они оба заблуждались, оба были друг для друга мучителями и жертвами одновременно, было больно. Ведь так много можно было бы исправить, если бы они смогли решиться на обычный разговор!? Просто поговорить, отважиться, пойти на это, облегчить свою совесть. Но они не сделали этого. Из-за глупости, боязни оказаться непонятыми, или банально привыкнув к тому, что было, и все рухнуло, не успев взойти.

Два глупца, два безумца, два грешника!.. Которые теперь по капле, по крупице, по частичке собирали в чашу горечи воедино все свои ошибки, обиды и недоговоренности. Чтобы понять, простить, отпустить.

Когда он позвонил ей, она кусала губы. Сердце стучало в груди, как заведенные часы, бойко и резко.

Их разговоры приносили успокоение, понимание, осознание того, что творилось у них в душах, и все же для того, чтобы принять эти факты было не достаточно разговора. Нужно было время. Оно помогало им.

И когда позвонил Максим… это было последней каплей, последний частичкой, последним толчком.

— Я должен попросить у тебя прощения, — начал он, кусая губы. И Лена задержала дыхание.

— За что?… — проговорила она сухими губами, будто чувствуя его напряжение.

— За то, что… произошло тогда, — выдавил он из себя. — Когда я тебя… — сердце застучало, заревело, почти взбесилось, колотясь в грудную клетку. — Я просто… я не знаю, — признался он, — я искал объяснения, даже оправдания тому, что натворил, но… — горький, едкий смешок, который скользит по ее обнаженным нервам и обдает их разрядом в сотни вольт. — Нет объяснений, и оправданий, тем более! Я не знаю, что на меня…

— Максим, не нужно… — попросила его Лена.

— Нет, я должен сказать! — упрямо повторил он. — Я виноват перед тобой. Да, виноват. И не только в том, что сделал тогда, но и в том, что… происходило с нами все эти годы… Я так виноват, Боже!.. Я уже сотни раз обдумал все, решая, анализируя, вспоминая… Я никогда так ни о чем думал, веришь?… — он вновь горько улыбнулся. — Я вел себя, как последний мерзавец!..

— Нет, нет!.. Я тоже была виновата, Максим. Не стоит винить лишь себя.

— Но я виноват! И не хотел замечать очевидного, просто закрыл на все глаза, думал, что так надо. Что ты виновата, одна ты, а на самом деле… — он едва не сорвался, тихо выругавшись. — Я предатель, Лена. Ты не должна была любить меня…

— Ты не прав!..

— Помнишь нашу первую встречу?… — вместо ответа спросил он. — Помнишь, то кафе? Я до сих пор помню, какое на тебе в тот день было платье. И как развевались твои волосы, и как стучали каблучки твоих босоножек… А еще помню тот день, когда мы познакомились. И когда ты меня коснулась своей рукой… Я тогда пропал. Я еще не понимал этого, только потом понял. Но да, я пропал уже тогда. Ты была такая… нежная, чистая… Моя ангел! — благоговейно выдохнул он. — Но я не достоин тебя! Никогда не был достоин!

— Я думаю, что сама сделала этот выбор…

Но он продолжал, казалось, даже не слушая, что она пытается возразить.

— Ты не могла… ты не должна была меня любить. Почему ты любила, Лена? За что? — спросил он гортанно. — Если вначале любила просто вопреки, то потом… когда мы ежедневно жили в аду, как ты могла любить меня даже тогда?!

— Ты стал частью меня, — прошептала девушка. — Будто вросся в меня, стал мною. И я уже не могла представить, что тебя не будет рядом, — призналась она. — Одна подобная мысль меня убивала.

— Но ведь я был мерзавцем! Негодяем. Я был не достоин…

— Я сделала свой выбор! — отрезала она. — Как и ты сделал свой. Ведь ты остался со мной, когда мог уйти. Когда я потеряла нашего малыша, — промолвила она, — ты мог бросить меня, ведь тебя ничто не удерживало.

— Я тогда хотел развестись, — тихо проговорил он надрывно. — Я хотел с тобой развестись… Но не смог. Когда увидел тебя в снегу, тогда… в парке. Я не смог тебя оставить. Понял, что… не смогу уйти.

— Я не знала этого, — изумленно прошептала она.

— Я тебе не говорил. Зачем? — он вновь горько хмыкнул. А потом тихо, почти неслышно: — Я скучаю без тебя. Очень скучаю, и хочу, чтобы ты вернулась, — и, не позволяя ей говорить, добавил: — Но я знаю, что ты еще не готова. Ты должна… понять, осознать, кто ты есть. Я слишком давил на тебя, да?… Я подожду.

И она молчит, долго молчит, и он начинает переживать, хотя не произносит ни слова, чтобы поторопить.