Мой ангел злой, моя любовь… - Марина Струк

— Если встанет с постели, — поправил он Анну мягко, и она пошатнулась, ахнула, осознав смысл этой фразы. А потом мелкими шажками пересекла кабинет и бросилась в распахнутые объятия брата, прижалась к нему всем телом, как когда-то делала это в детстве, спрятала лицо на его широком плече. — Доктор Мантель говорит, что кровопускания не помогают отцу. Кровь не очищается, а значит, о поправлении здоровья не может быть речи. Ты же сама видишь, какой он стал!

Да, она видела. Отец за последние седмицы сильно похудел, осунулось лицо. Стала видна ныне каждая жилка на руках, с тревогой подмечала она всякий раз, беря ладонь его в свои руки. Ушел давно румянец со щек, лицо по цвету равнялось белоснежному полотну постельного белья. Доктор Мантель, опасаясь простуды, велел топить в покоях Михаила Львовича жарче, чем обычно топили. Но даже то тепло, что было в его комнатах, не помогало: он был так же бледен, а ладони и ступни холодны.

— Il se meurt [456], - прошептал Петр то, что она страшилась даже в мыслях сказать себе. Но знала, она знала, что отец плох, несмотря на все усилия доктора, на заботливый уход и на молитвы домашних и службы, что творил отец Иоанн. Анна видела, как заострились за время болезни черты лица отца, его слабость после кровопусканий, когда он даже руки поднять не мог, а только лежал с закрытыми глазами и слушал ее голос, облекающий написанные в журнале строки в слова. «Длань черной старухи», говорила Пантелеевна о тех, кто постепенно высыхал день от дня, теряя следы былой жизни в этом немощном худом теле. «Длань черной старухи на челе уже видна. Скоро и она сама пожалует…»

— Il se meurt, — повторил Петр, обнимая крепко плачущую сестру. — Остается только молиться, чтобы его уход был не ранее следующей зимы, как обещал доктор Мантель, — а потом добавил совсем тихо, так что она не услышала его. — И чтобы его уход был под этим кровом…в этих стенах…

Они стояли, обнявшись, еще долго — уже успели прогореть поленья в камине и обрушиться с тихим треском, возвращая этим звуком брата и сестру на грешную землю из мыслей, таких разных, но одинаково тревожных. Отпуская из своих рук, Петр коснулся губами ее лба, погладил по плечу, когда она отходила от него. Еще не время было говорить о том, что томило его душу. Позже, он скажет ей обо всем позже. Многое ведь зависело от того, какие вести принесло сестре письмо от графини, написанное чужим, незнакомым почерком. Кто ведает, что там внутри, какие строчки?

Письмо действительно, на удивление Анны, было написано чужим почерком, не узкие строчки, слегка наклоненные вправо. Она спешно развернула его, придвинув ближе свечу, глянула вниз, на подпись, торопясь узнать, чья рука выводила эту крупную аккуратную пропись с тщательно выписанными буковками, украшая строки завитушками, столь свойственными девицам, с частыми ошибками в правописании.

Анна не ошиблась. «Писано со слов Марьи Афанасьевны Завьяловой рукой Софии Павловны Олениной двенадцатого ноября в год от Рождества Христова 1812». Эта подпись настораживала, отчего-то вселила тревогу в душу, и без того неспокойную. И Анна поторопилась пробежать глазами по строчкам с самого начала письма.

Последнее письмо от графини пришло датированным за неделю до указанного дня, и за это время здоровье Марьи Афанасьевны резко ухудшилось. Как написала в кратком post scriptum сестра Андрея, графиню неожиданно свалил очередной приступ сердечного недуга. Да такой сильный, что доктор настоял на том, чтобы к одру больной приехали родственники ближайшие. Что именно послужило тому причиной, Софи не писала, но уверяла Анну, что болезнь, приковавшая к постели Марью Афанасьевну, не связана «никоим образом со здравием особы нам обеим хорошо известной, за которую мы неустанно молимся, которая живет в наших сердцах».

«…Вы обещались написать, — говорила графиня в письме. — Вы обещались и не последовали моей просьбе. Отчего? Я не корю вас. Лишь желала бы узнать, что послужило причиной тому. Ужели те слова, что некогда вы говорили мне, для вас ныне пусты? Ужели вы изменили им? Коли так, то я первая найду в себе силы благословить вас на тот путь, что вы выбрали, хотя и буду недовольна им. Ведь он не отвечает моим чаяниям, моим грезам, моим желаниям. Но все же я благословлю…

…Я говорила вам о времени. Оно не знает жалости. Не позволяет возврата к тому, что хотелось бы переменить. Оттого и забывать о нем не стоит. Вы позабыли мои слова. O, cercle vicieux! ironie du sort! [457] Все то же — в точности, до единого мига, мне на злость! Только у вас еще есть возможность переменить свою судьбу, не стать на тот путь, что выбрала я некогда. Та дорога была в никуда, в пустоту — жизни, души, бытия. Заклинаю, найдите в себе силы переменить ее. Чтобы уходя, как буду уходить я, не сожалеть о многом, не проклинать тот единственный день, когда я своими руками превратила свою жизнь в руины. Порой стоит переступить чрез все, чем жил ранее, ради будущих дней, ma chere. Запомните эти слова…»

Анна несколько раз перечитала полученное письмо, пытаясь понять написанное, но строки казались ныне несвязными, неясными, какими-то разрозненными намеками. Быть может, болезнь повлияла не только на тело Марьи Афанасьевны, но и на ясность ее мыслей, оттого и письмо такое странное? Единственное, что поняла Анна — послание, переданное с Павлишиным, до адресата не дошло или… или не было им принято, а она сама отвергнута? Иначе отчего Марья Афанасьевна не ведает о том, что дело сделано? Анна полагала, тетушке первой напишет Андрей о переменах.

И что это значит — «cercle vicieux»? Марья Афанасьевна так часто напоминала в письме о той давней истории, что приключилась в ее жизни, ссылалась на нее, что Анна невольно задумалась, проводя возможные аналогии с той. Неужто Андрей не простил ее проступка, как некогда это сделал его отец, отвергнув невесту? Но нет же! Сестра его иначе не писала бы к ней о брате так — «особа, что живет в наших сердцах», не подписалась бы после post scriptum как «votre Sophie, sœur de future» [458].

Выходило, что та ссора, что случилась в Милорадово несколько седмиц назад, так и осталась скрытой от тех, кто не стал ее свидетелями. А она сама по-прежнему была невестой в глазах родни Андрея. Или нет? Анна вспомнила, с какой яростью в глазах на нее смотрел тогда Андрей. Как искривился его рот, словно он сейчас скажет ей нечто злое, жестокое, убивающее наповал, как это сделала она. Вспомнила, как больно сжимал он пальцами ее плечи. Ей тогда показалось, что он вот-вот поднимет руки и свернет ей шею за то оскорбление, что Анна нанесла.

— Прости меня, — прошептала Анна в тишину вечера, снова чувствуя, как сжимается сердце, при воспоминании о той тоске и боли, что наполнили глаза Андрея, сменяя в них ярость. Как резко он отпустил ее, оставил одну и ушел прочь. — Прости меня…