Мой ангел злой, моя любовь… - Марина Струк

— В кабинет, — резко бросил Петр, отодвигаясь от стола, отдавая знак прислуживающему за столом лакею принести его костыли. — Тотчас же! Слышишь меня?! В кабинет!

— Mais…, - начала было мадам Элиза, желая напомнить ему, что трапеза только начата, желая погасить ссору между братом и сестрой еще до ее начала. Но Петр бросил на нее такой злой взгляд, что она даже растерялась на миг. За эту минуту и молодой Шепелев, и Анна, обменявшись сердитыми взглядами, скрылись из столовой.

— Quelle exécrable caractère! [451] — сверкнула глазами мадам Элиза, аккуратно, стараясь не задеть фарфор, кладя ложечку, которой мешала чай, на блюдце.

— Peter? Pas du tout! — возразила ей тут же Полин запальчиво, как обычно, когда при ней мать начинала ругать молодого Шепелева. — Vous detestez lui, c’est tout dire. Il est injuste, maman! [452]

— Injuste?! O, Pauline, tu fais des fautes! Je vous prie… [453]

— Non! Non et non! — Полин резко отодвинула стул прежде, чем ей помог лакей, поднялась на ноги. — De rien! C’est ma vie. Ma vie, maman! Et il avait besoin de moi aujourd'hui tant…No priez, no priez, s'il vous plait! [454]

Салфетка брошена на стол. Уже вовсе не до чайной трапезы и не до тихих бесед за чаем. Мадам Элиза только горько вздохнула, когда Полин вышла из столовой, предварительно извинившись, согласно правилам этикета. Лакей вторил ей тихим вздохом от своего места у столика у двери, с сожалением глядя на опустевшие стулья, опустил глаза от ее взора, когда она взглянула на него.

Как же все переменилось ныне, с горечью думала мадам Элиза, в одиночестве завершая трапезу. Как же все переменилось! Вроде бы все как прежде — мягкий свет свечей, фарфоровые пары на столе, самовар, мерцающий бликами в отблесках огоньков свеч, светлая скатерть из тонкого полотна, обшитая по краю кружевом искусным руками девиц. Да только не все пары на столе из единого сервиза, приборы не серебряные, а снедь скуднее, чем бывало раннее, и лакей только один в услужении в столовой, а за буфетчика ныне Иван Фомич стоит в буфетной. И люди, что сидели недавно за этим столом уже совсем не те, что прежде, и никогда уже не будут иными!

— Ты так переменился! — говорила в эти же минуты Анна брату, стоящему у окна и вглядывающемуся в темноту за стеклом, на темные силуэты дворника, что убирал снег с подъезда к дому. — Я будто заново тебя узнаю…

— Тогда позволь представиться — новоявленный Петр Михайлович Шепелев! — иронично поклонился ей от окна брат. — Все ныне ж по-новому, по-другому. И я тоже другой! Уволил Хофмана? Да! Дал расчет. Он мне ни к чему. Мне ни к чему человек, что говорит безмолвно всем своим видом — вы, сударь, глупец, вы, сударь, не смыслите ни к черту! Надобно выправлять все, а он лишь только возражает! Московский дом, чтобы ты ведала — руины ныне! Maison à louer [455] — только первый этаж в целости, требует больших работ! Московские земли наши — пепелище да пустошь! Сперва наша армия прошла, отступая, после француз, и сызнова наши солдаты. Одна только Тульщина осталась нетронутой, да только оттуда многое число холопов побежало, заслышав, что Наполеон им волю даст. Заранее побежали, стервецы! Гжатские земли… О, ты же сама видишь! Видишь же! Надобны средства, а Хофман против повышения оброка. Надобно поправлять то, что порушено, а Хофман против увеличения барщины. Говорит, после. После!

— Ты увеличил барщину и оброк? И это ныне?

— Именно — ныне! — Петр даже костылем стукнул об пол, будто в подтверждение правоты своих действий. — Ты не понимаешь. Совсем не понимаешь! Я бы и вовсе перевел бы и Милорадово, и ближайшие наши деревни на оброк, да только кому в поля по весне выходить? Кто будет пахать?

— Для того чтобы кто-то вышел в поля по весне, надобно бы и помочь им самим! — запальчиво воскликнула Анна. Пришел миг, когда она может высказать брату все, о чем думала за часы, что ждала его возвращения. И что узнала за это время. — Это правда, что ты не позволяешь им рубить лес, чтобы править избы? Что крестьяне, у которых сожжены жилища, вынуждены жить в вырытых ямах? Это правда?

— С чего вдруг тебя стало интересовать житье холопское? — переспросил Петр, нападая в ответ, стараясь защитить свои решения, убедить сестру в их правоте. — Ранее ты не особо пеклась о них!

— Ранее? Ранее мне не приходилось видеть, как они на защиту отца встают! — сказала и снова вспомнила тот день, когда на дворе церкви шло побоище, когда старались крестьяне сбить французов до того, как те сумеют подойти к раненому барину. — Они спасли тогда жизни мне и отцу, уберегли от гибели. Как забыть о том? Как можно забыть о том?

— Быть может, им еще и стрелять разрешить в лесу? И кормить с барского стола? — ехидно спросил брат, но Анна только выше подбородок подняла, готовая отстаивать свою просьбу.

— D'accord! Коли ты так просишь за них, я дам им возможность получить дерево для их изб. Вскоре будем рубить дальний лес, тогда и получат холопы свои срубы, — холодно проговорил Петр после минутного молчания, скрещивая руки на груди, словно отгораживаясь от сестры ледяной стеной. — И не спрашивай про лес. Я так решил. Вскорости будут город отстраивать — лес в цене подскочит. Нам средства надобны. Большие средства!

— Скажи мне еще одно, — не унималась Анна, готовая выяснить ныне все до конца, открыть все карты, которые, как она подозревала, Петр держал скрытыми от ее глаз. — Ты велел почту тебе приносить наперед. Всю почту. Для чего?

— Не смотри на меня так! — выкрикнул брат, видя в глазах Анны явное обвинение. — Не смотри, будто я вор или злодей какой! Если нет письма, не моя вина. И думать не смей, слышишь! Даже думать не смей! Смела стала чрез меры! Отец много позволил тебе, как я погляжу. Не твоего ума дело, сестрица, вопросы хозяйские. И не лезь в них боле! И не по тебе вопросы задавать о решениях моих, спорить о них. Твое дело сесть за работы да за домом следить, только то!

Анна промолчала в ответ, не стала даже рта открывать, боясь, что снова сорвутся с губ злые обидные слова. Она отступила к дверям, готовая убежать из кабинета, но все же развернулась от створок, не в силах не задать вопроса, который помимо воли возник в голове еще днем, когда только-только узнала правду обо всем, что творил Петр, войдя в роль хозяина.

— Что ты скажешь отцу обо всех своих деяниях? Что скажешь, когда он встанет с постели и будет готов снова стать за хозяина у своих земель? — спросила тихо, пытаясь подметить каждое движение черт лица, каждое шевеление губ.

Горькие складки легли у рта. Сдвинулись брови под светлой прядью волос, что упала недавно на лоб, когда брат качал головой в пылу ссоры. Мелькнула тень в серых глазах.

— Если встанет с постели, — поправил он Анну мягко, и она пошатнулась, ахнула, осознав смысл этой фразы. А потом мелкими шажками пересекла кабинет и бросилась в распахнутые объятия брата, прижалась к нему всем телом, как когда-то делала это в детстве, спрятала лицо на его широком плече. — Доктор Мантель говорит, что кровопускания не помогают отцу. Кровь не очищается, а значит, о поправлении здоровья не может быть речи. Ты же сама видишь, какой он стал!