Обличитель - Рене-Виктор Пий

— Как вы думаете, этот текст был составлен и распространен кем-нибудь из ваших сотрудников?

— Честно говоря, мсье, я не осмелился бы это утверждать, — поспешно ответил я.

У меня было несколько секунд, чтобы сделать трудный выбор. Если бы я не придал никакого значения выражению «ваших сотрудников», могло показаться, что я имею в виду подчиненных Сен-Раме, но отнюдь не моих. Была ли это провокация? Считали ли они меня ответственным за беспорядки? Входило ли в их намерение отделить Сен-Раме, главу фирмы, от заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений, который отвечал за все, что происходит на предприятии, и все, что связано с персоналом? Не здесь ли кроется разгадка моего присутствия на обеде? Я не был уверен ни в одной из этих гипотез и почел за лучшее не уточнять смысл поставленного вопроса, тем более что я рисковал вызвать неудовольствие своего собеседника. А вместе с тем я знал, что быстрый ответ, произнесенный твердым голосом и спокойным тоном, понравится этим заатлантическим начальникам, так как, по их мнению, доказывает ясность мысли сотрудника и глубокое знание обсуждаемого вопроса. Ронсон решил изменить тему разговора и перешел к проблеме французских университетов.

— Единственные хорошо подготовленные кадры в этой стране — это те, кто получил образование в Соединенных Штатах, — сказал он. — Вы, мой дорогой Анри, наиболее яркий пример из всех, какие мне известны.

— Даже можно сказать, — добавил Мастерфайс, — что, изучив наши правила, они применяют их лучше нас.

— Как и японцы, — рискнула вставить госпожа Сен-Раме.

— Да, там у нас великолепные специалисты, — согласился Мастерфайс. — В самом начале моей службы в компании я довольно долго прожил в Японии и в одном докладе предсказал, что эти люди вытеснят нашу торговлю. Что вы хотите, они не обязаны, как мы, платить своим служащим непомерно высокое жалованье.

— А вы, мадемуазель Бетти, я полагаю, учитесь в Соединенных Штатах? — спросил Ронсон.

— Да, и, когда я возвращаюсь во Францию и гуляю по Латинскому кварталу, мне кажется, будто меня отбросили на несколько веков назад.

Они засмеялись и продолжали разговаривать, не обращая на меня внимания. На десерт подали мороженое.

— Итак, — проворчал вдруг Мастерфайс, — вы не можете ответить на мой вопрос?

Теперь все стало ясно. Как я был наивен! Какое-то время я думал, что высокопоставленные лица, став в тупик перед непостижимым происшествием, обратились за разъяснениями к сотруднику, ответственному за взаимоотношения между служащими фирмы. Но нет. Они, как видно, успели тайно посовещаться и решили, что необходимо кое-что вытянуть из меня. В конце концов, разве не я первый обратил внимание на свиток? Весьма нелюбезный тон американца навел меня на нелепую догадку: уж не подозревают ли они случайно, что я автор текста? И вместо того, чтобы испугаться, я ощетинился.

— Мсье, — произнес я довольно сухо, — я не могу ответить на ваш вопрос, ибо никто не может на него ответить. Однако раз вы настаиваете, чтобы я непременно высказал свое мнение, то вот что я думаю: либо мы имеем дело с розыгрышем, и в таком случае я полагаю, что это вмешательство извне, например выпад группы ультралевых студентов, которые решили высмеять способности некоторых деятелей нашей эпохи; этим деятелям и в самом деле хотелось бы верить, что Пифагор, Ньютон, Эдисон и Фарадей жили и трудились лишь для того, чтобы мир, воспользовавшийся их гениальными открытиями, мог делать деньги — без них и правда не было бы заводов; либо мы имеем дело с новой формой подрывной деятельности, соответствующей интеллектуальному уровню пролетариата гигантских предприятий, то есть массы служащих и главным образом тех, кто упаковывает и продает; в таком случае я думаю, что автор текста работает у нас и что он человек образованный или претендует на это. По поводу этого второго случая я придерживаюсь мнения, что, если мы не найдем виновного, дело может принять большой размах. И наконец, мсье, смею вас заверить, автор этого текста — не я.

Они уставились на меня, ошеломленные, а потом громко запротестовали. Тактичная госпожа Сен-Раме предложила мне ликеру. Адамс Дж. Мастерфайс, положив сигару, сказал:

— Мне нравится ваша манера отвечать. Если сегодня вечером вы находитесь среди нас, то лишь потому, что мы встревожены этим случаем, зато теперь мы хорошо знаем, что в Париже у нас один из лучших специалистов по проблемам человеческих взаимоотношений. Единственный человек, который превосходит вас, находится в Сан-Франциско, или, как мы говорим, во Фриско, и не уступает вам лишь потому, что у него больший опыт. Но скоро, дорогой мой, вы тоже ему не уступите; правда, Берни?

И он подмигнул. Берни Ронсон слегка тряхнул головой. Сен-Раме помахал мне рукой в знак особого расположения. Итак, мы пришли к гипотезе, которая возникла у меня в начале вечера: я оказался человеком проницательным, это уже признано, и фирма рассчитывает на меня — я должен помочь раскрыть тайну. Однако я был начеку. Они заставили меня зайти слишком далеко, чтобы я рассыпался в благодарностях.

— Как вы думаете вести расследование? — спросил Сен-Раме.

— Поначалу фирма должна вести расследование собственными средствами, тем более что за первым текстом, судя по всему, последует второй.

— Второй свиток? — воскликнул Мастерфайс.

— Вполне возможно, — ответил Сен-Раме, — автор намекает на это.

— У меня свое мнение об этом тексте, — решительно заявил Мастерфайс. — По-моему, это просто шутка.

И тут случилось нечто ужасное. Бетти Сен-Раме, становившаяся на моих глазах все бледней, почувствовала себя совсем плохо. Она задрожала всем телом, выронила стакан и рухнула на ковер. Корчась, она каталась по полу и тяжко стонала. На губах у нее выступила пена. Мы все перепугались. Госпожа Сен-Раме позвонила доктору. Состояние девушки ухудшалось с каждой минутой. Она начала бредить. Я услышал бессвязные слова: «Простите, Данте… рай… демон… сорок пять долларов десять центов… да здравствует Лос-Анджелес… ноль…»

Вскоре приехал врач. Он не разрешил перенести девушку в ее комнату и осмотрел при нас. Закончив осмотр, он сказал:

— Скверное дело, надо отправить ее в больницу. — И, повернувшись к Сен-Раме, добавил: — Я должен сообщить вам нечто очень серьезное. Вы можете поговорить со мной с глазу на глаз?

Сен-Раме заявил:

— Мне нечего скрывать от моих гостей.

Я не знал, куда деваться от смущения.

— Так вот, мсье, ваша дочь — наркоманка, вам это известно?

— Нет, — пробормотал генеральный директор. — А вы в этом уверены, доктор?

— Да, мсье, не только уверен, но должен сказать, что она в очень тяжелом состоянии… Сколько ей лет?

— Семнадцать.

— Чем вы занимаетесь, мсье?

— Я руководитель фирмы «Россериз и Митчелл-Франс».

— С чем вас и поздравляю. Уже не впервые мне приходится сталкиваться с подобными случаями. На прошлой неделе подобный случай был с сыном директора Регионального европейского банка. В конце концов я начну думать, господа, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — что вы руководите вашими делами лучше, чем вашими детьми.

Никогда врач высокого ранга не позволил бы себе такого вольного обращения. Но госпожа Сен-Раме в спешке вызвала первого попавшегося врача; впоследствии я узнал, что он практикует в бедном квартале.

Сен-Раме, обычно такой находчивый, на сей раз промолчал. Американцы, присутствовавшие при этой сцене, ничего не понимали, ибо их международный либерализм не доходил до изучения языка страны, в которой они зарабатывали деньги. Элементарная вежливость требовала, чтобы им перевели хотя бы самую суть разговора и мне было крайне неприятно, когда Сен-Раме поручил мне выполнить эту миссию.

— Должен ли я им все перевести, мсье?

— Да… все. — Он извинился и вышел, чтобы проводить врача.

Бетти немного успокоилась. Она все еще лежала на ковре. Ее мать, госпожа Мастерфайс, слуга и горничная хлопотали возле нее.

— Это серьезно? — спросил меня Ронсон.

— Да, — сказал я, — отравление наркотиками.

— Наркотиками? — удивился Мастерфайс. — А что сказал врач?

— Он сказал: «Вы руководите вашими делами лучше, чем вашими детьми».

— О! — в один голос воскликнули американцы.

Вскоре два санитара унесли девушку из комнаты.

Приглашенные неловко откланялись, и мы оказались на авеню Жорж-Мандель.

— Это несчастье меня просто потрясло, — сказал Мастерфайс, — мне совсем не хочется спать; к тому же мы не закончили нашу беседу, у меня к вам есть еще вопросы. Хотите, мы продолжим разговор в баре отеля, или, может быть, вы устали?

— Я скорее удручен, чем устал, и готов принять ваше предложение. В каком отеле вы остановились?