Плененная Виканом - Каллия Силвер

воды позади нее, придавая саду сказочную пульсацию.

Она сосредоточилась на своих ногах — на мягких серых шелковых тапочках, которые служанки надели на нее ранее. Тоньше и изысканнее всего, что у нее когда-либо было, даже в мире ее отца. Это наблюдение едва запечатлелось в сознании, поглощенное приливом паники и непокорности, скручивающихся внутри нее.

Пальцы ног поджались в шелке.

Затем она покачала головой — так слабо, что это едва можно было назвать движением.

Она не хотела идти к нему.

Не хотела.

Ее голова оставалась опущенной, но внутри что-то маленькое и яростное приготовилось к удару. Напоминание: она все еще Морган Холден, и эта часть ее не сгибается так легко, даже здесь.

Она сделала тонкий вдох, чувствуя вкус тумана.

Я не пойду к тебе. Ты иди ко мне.

Воздух изменился.

Давление сгустилось, словно сама атмосфера ответила на ее вызов. Его присутствие разрослось, сильнее давя на ее чувства. Низкая, невидимая волна силы прокатилась по саду, просачиваясь в мышцы и позвоночник. Ее сердце забилось быстрее под этим гнетом, отдаваясь гулом в ушах, заглушая песню водопада.

Затем — прежде чем услышать — она почувствовала, как он двинулся.

Последовали шаги — тихие, размеренные и неспешные.

Для существа такого размера грация его движений ошеломила ее. Не потому, что она была мягкой — ничто в нем не могло быть мягким, — а потому, что она раскрывала именно то, кем он был.

Хищник.

Он был сдержан, безмолвен, пока не решал иначе, и абсолютен в том, как занимал пространство.

Он шел к ней с уверенностью того, кто никогда по-настоящему не сомневался в исходе.

Каждый шаг, казалось, проходил сквозь камень прямо в ее кости. Ее тело знало, что он приближается, даже не видя его.

И внезапно — без шума, без шлейфа шагов, которого она ожидала, — он оказался рядом.

В одно мгновение он был возвышающейся фигурой, обрамленной туманом; в следующее — он заполнил пространство прямо перед ней, стена из вороненого золота и тени, стершая все остальное.

Она продолжала смотреть вниз, потому что это было все, на что ее хватало.

Первым, что она увидела, была широта его нижней части торса, закованная в скульптурные пластины золота; каждый сегмент изогнут и наслоен, как панцирь мифического существа. Его ноги были мощными, броня испещрена ребрами и темными швами, которые двигались вместе с ним, словно металл был частью его плоти.

Его сапоги — черные, тяжелые, усиленные темным металлом — стояли на камне.

Он замер совершенно неподвижно.

Холодный металл коснулся ее…

Под подбородком.

Латная перчатка могла бы раздробить камень. Вместо этого она легла с невероятной деликатностью. Бронированные пальцы скользнули под ее челюсть, приподнимая, направляя. Твердые края осторожно вдавились в кожу, запрокидывая ее лицо вверх, словно ничто в мире не могло прервать это движение.

Она сделала глубокий, дрожащий вдох.

Ее взгляд поднялся — медленно, против воли — туда, куда ей было велено не смотреть.

Вблизи шлем заполнил все поле зрения. Темный, ребристый металл, сплошные острые линии и безжалостные углы. Он не имитировал ни человеческого лица, ни животного, которое она могла бы узнать. Контуры поднимались в гребень, похожий на корону, и опускались в челюстную пластину, напоминавшую не кость и не механизм, а нечто совершенно чуждое.

Узкие щели его глаз горели ровным красным светом, слишком ярким, чтобы принадлежать какой-либо известной ей человеческой технологии. Свечение слабо пульсировало, словно что-то живое наблюдало изнутри этой бронированной оболочки, словно шлем был не преградой, а продолжением того, чем он был на самом деле.

Он был совсем не похож на Раэску, не похож на слуг, не похож на маджаринов.

Те двигались с осторожной мягкостью, с церемониальной грацией.

Он излучал чистую силу.

Не казалось, что он просто другая ветвь их вида. Казалось, он стоит особняком: создан для завоевания, а не для руководства, для доминирования, а не для служения.

Ток прошел между ними, концентрация жара и силы, коснувшаяся ее разума и кожи. Энергия свернулась, затем потянулась к ней. Она обвилась вокруг нее невидимыми нитями, скользнула под кожу и вместе со вдохом вошла в легкие.

Здесь, в этом саду тумана и странных цветов, он мог сделать с ней все, что пожелает. Не было ничего — ни закона, ни власти, ни преграды из дома, — что могло бы вмешаться.

Отчаяние поднялось, острое и холодное, сплетаясь с невольным очарованием.

И, к ее шоку, с тончайшей нитью надежды.

Почему?

Слово сорвалось едва слышным шепотом:

— Почему?

Она даже не была уверена, что имеет в виду. Почему она? Почему сейчас? Почему это прикосновение, этот момент?

Его ответ пришел многослойным: его собственный глубокий голос и эхо переводчика, идеально синхронизированные.

— Потому что я хотел, — сказал он.

Звук отозвался гулом в ее костях.

— И… — Его пальцы остались на месте, удерживая ее лицо. — Потому что ты желала этого.

— Желала? — Слоги оцарапали горло. Жар вскипел под кожей, ярость поднялась так быстро, что почти прожгла страх. На одно безрассудное биение сердца ей захотелось оттолкнуть его, разрушить это непоколебимое хладнокровие.

— Ты думаешь, я желала оставить все, что когда-либо знала? — Ее голос дрожал, но ей было все равно. — Мой мир? Мой дом?

Вырвался тихий, горький смешок.

— У тебя странное определение желания.

Он не шелохнулся. Рука в перчатке под ее подбородком оставалась твердой. Красное свечение за шлемом не вспыхнуло. Он принял ее слова так, словно они едва потревожили поверхность.

— Марак все объяснил, — ответил он; голос стал глубже, но остался контролируемым. — Ты сопротивляешься тому, чего не понимаешь. В своем старом мире ты была скована. Не удовлетворена. Удержана от своего полного потенциала. Со временем ты увидишь.

— Увижу что? — Вопрос выскользнул прежде, чем она успела остановиться.

Он все еще не наносил ответного удара. Отсутствие возмездия ослабило что-то внутри нее. Страх сдвинулся, освобождая место для более смелой грани.

— Что все это значит? — Ее дыхание сбилось, но она продолжила. — Почему я здесь?

Его рука слегка сместилась, перенаправляя ее внимание обратно на него. Металл скользнул по ее челюсти прикосновением одновременно осторожным и абсолютным.

— Ты здесь, потому что ты — моя, — сказал он.

Мир накренился.

— Это… нелепо.

— Это благо для нас обоих. Ты еще не понимаешь. Ты поймешь.

Сердце ударилось о ребра. Гнев, страх и это тревожное очарование сплелись туже.

— Что это вообще значит? — выдавила она. — Быть твоей? Что ты такое? Кто ты? И что ты…

Она почти проглотила последний вопрос, но он все равно прорвался наружу.

— Чего ты ждешь от меня?

Его фокус не дрогнул.