Маленькая принцесса - Фрэнсис Бёрнетт

— Папочка умер! — шептала она про себя. — Папочка умер!

Только впоследствии, много времени спустя, ей припомнилось, что постель у нее была такая жесткая, что, как она ни ворочалась, ей никак не удавалось улечься поудобнее; что на чердаке царила кромешная тьма, а ветер выл над головой, словно зверь. Позже она услыхала и другие звуки, которые еще пуще напугали ее. За стенами и плинтусами слышался какой-то шорох, возня и писк. Сара вспомнила слова Бекки. Это были мыши и крысы: они бегали, играли, дрались. Раз или два она даже слышала, как кто-то пробежал, стуча коготками, по комнате. Впоследствии она вспоминала, что, услышав эти звуки впервые, она вскочила и, трепеща от страха, забралась с головой под одеяло.

Перемена в ее жизни произошла внезапно, без всякой подготовки.

— Пусть сразу привыкает, — сказала мисс Минчин сестре. — Нужно ей показать, что ее ждет.

На следующий же день Мариэтт рассчитали. Проходя утром мимо открытой двери в свою прежнюю гостиную, Сара краем глаза увидела, что все в ней изменилось. Красивая мебель и украшения были вынесены, а в углу комнаты поставили кровать для новой ученицы.

Спустившись к завтраку, Сара увидела, что на ее месте рядом с мисс Минчин сидит Лавиния.

— Сара, — холодно обратилась к ней мисс Минчин, — вы сегодня же приметесь за свои новые обязанности. Садитесь за тот стол с младшими воспитанницами, следите, чтобы они не шумели, вели себя прилично и ничего не проливали на стол. Вам нужно раньше сходить вниз, Лотти уже опрокинула чашку с чаем.

Это было только начало, а потом с каждым днем обязанностей у Сары все прибавлялось. Она учила младших девочек французскому и проверяла заданные им уроки, но это было самое простое. Мисс Минчин решила, что Сара может быть полезна и во многом другом. В любой час и в любую погоду ее можно было послать с каким-то поручением или велеть сделать то, что не сделали бы другие. Кухарка и горничные последовали примеру мисс Минчин и с удовольствием помыкали «девчонкой», с которой раньше все так носились. Это были слуги не очень хорошего разбора; не отличаясь ни вежливостью, ни добротой, они лишь радовались, что есть на кого свалить собственную работу.

Первый месяц или два Сара надеялась, что ее старательность, готовность выполнить любую работу и молчание в ответ на попреки смягчат ее гонителей. Она была горда: ей хотелось доказать, что она зарабатывает свой хлеб и не рассчитывает на поблажки. Однако вскоре она поняла, что никого не смягчит, чем больше она старалась, тем требовательнее и высокомернее становились служанки, тем чаще бранила ее сварливая кухарка.

Будь Сара старше, мисс Минчин поручила бы ей заниматься со старшими воспитанницами и сэкономила бы на этом деньги, рассчитав учительницу, но Сара была так юна, что мисс Минчин сочла более удобным использовать ее как девочку на побегушках или служанку. Простому мальчишке-посыльному нельзя было бы так довериться, но на Сару можно было положиться — ей доверяли самые трудные дела. Она могла не только вытереть пыль в комнате или все расставить по местам, но и оплатить счета.

Сама она больше ничему не училась. Ее даже не пускали на уроки; лишь вечером, выполнив все поручения, она могла войти в опустевшую классную комнату с ворохом старых книжек и сидеть над ними всю ночь. Впрочем, разрешение на это ей давали очень неохотно.

«Я должна повторять старое, — говорила себе Сара, — иначе я все забуду. Ведь я теперь простая судомойка, а если я все забуду, то стану такой же, как бедная Бекки. Неужели я могу все забыть? Начну все путать и даже не вспомню, что у Генриха VIII было шесть жен!»

Любопытнее всего было то, как изменилось ее положение среди воспитанниц. Прежде к ней относились как к юной королеве — теперь же она словно не имела к ним никакого отношения. Она так много работала, что у нее не было времени даже перемолвиться с кем-нибудь из них словечком. К тому же она скоро заметила, что мисс Минчин предпочитает держать ее подальше от учениц.

— Я не желаю, чтобы она разговаривала или сближалась с воспитанницами, — говорила мисс Минчин. — Девочек трогают страдания, и, если она начнет рассказывать о себе всякие романтические истории, они станут смотреть на нее как на несчастную героиню, а это наведет родителей на ложные умозаключения. Пусть лучше держится в стороне — это соответствует ее положению. Я дала ей крышу над головой, больше ей нечего ждать.

Сара многого и не ждала, к тому же она была слишком горда, чтобы стараться сохранить близость с ученицами, которых явно смущало ее положение. Сказать по правде, воспитанницы мисс Минчин были весьма недалекие и избалованные девочки. Они привыкли к тому, что богаты и все им угождают, и, когда платья у Сары обтрепались и было уже невозможно скрывать, что башмаки у нее худые и что ее посылают за провизией; если на кухне чего-то не хватит, и она тащит ее в корзинке по улицам, — им начало казаться, что заговорить с нею было бы все равно, что заговорить с самой последней служанкой.

— Подумать только, неужто у нее были когда-то алмазные копи! — говорила Лавиния. — Вы только поглядите, какой у нее вид! А уж странная, дальше некуда! Мне она никогда не нравилась. Смотрит на всех и молчит — словно выясняет, какие мы. Видеть ее не могу!

— Да, это правда! — согласилась Сара, когда ей передали слова Лавинии. — Я потому на некоторых из них так гляжу, что хочу знать, какие они. Я их потом обдумываю.

Дело в том, что Саре не раз уже удавалось избежать каверз, которые то и дело подстраивала ей Лавиния. Лавинии так хотелось досадить воспитаннице, которой когда-то гордилась мисс Минчин! Ну а Сара никогда никому не досаждала и старалась держаться в стороне. Она выполняла тяжелую работу по дому; шла в непогоду по улицам с пакетами и корзинками; зубрила французский с малышами, так и норовившими отвлечься. Платье ее износилось; она исхудала; обедала она на кухне. Никому не было до нее никакого дела, отчего жить становилось еще горше; она замыкалась в своей гордости и не жаловалась на такое обращение.

«Ведь солдаты не жалуются, — говорила она себе, сжимая зубы. — И я не буду жаловаться, представлю себе, что я на войне».

Однако бывали минуты, когда ее детское сердце чуть не разрывалось от горя и одиночества. И разорвалось бы — если б не три подруги.

Первой была Бекки — да, всего лишь Бекки. Всю ту долгую ночь, которую Сара впервые провела на чердаке, когда под полом возились и пищали крысы, ее утешала мысль о том, что за стеной есть еще одна девочка. В последующие ночи она ощущала присутствие Бекки еще сильнее. У Сары почти не было случая перекинуться с Бекки словечком. У каждой была своя работа, и остановись они поболтать, это восприняли бы как желание побездельничать.

— Только вы, мисс, не сердитесь на меня, — шепнула ей Бекки в то первое утро, — если я буду невежлива с вами, не буду говорить «пожалуйста», или «спасибо», или «простите». Если я стану так говорить, нам обеим достанется. Я побоюсь на это время тратить.

Но на рассвете, прежде чем спуститься на кухню разжечь печку, Бекки неслышно проскальзывала к Саре, чтобы застегнуть ей платье или как-то еще услужить. А когда наступала ночь, в дверь Сариной каморки стучали — это Бекки снова предлагала ей помощь.

В первые недели после рокового известия Сара была настолько потрясена, что замкнулась в молчании; прошло немало времени, прежде чем она смогла с кем-то говорить. Сердце подсказало Бекки, что в горе человека лучше не трогать.

Второй из трех утешительниц Сары была Эрменгарда — впрочем, она далеко не сразу стала ею.

Придя в себя от потрясения, Сара осознала, что совсем забыла о существовании Эрменгарды. Конечно, они были подруги, но Саре всегда казалось, будто она гораздо старше Эрменгарды. Что говорить, Эрменгарда Сару любила, но была такой глупышкой! Простой, бесхитростной душой она привязалась к Саре; приходила к ней за помощью с уроками, ловила каждое ее слово и осаждала просьбами о сказках. Но самой ей сказать было нечего, а всякие книги она ненавидела. Словом, Эрменгарда была не из тех, кого вспоминают в тяжком горе, и Сара о ней забыла.

Этому способствовало и то, что Эрменгарду внезапно отозвали на несколько недель домой. Вернувшись, она дня два не видела Сары, а потом столкнулась с ней в коридоре — Сара шла ей навстречу с кипой одежды в руках. Она несла ее вниз для починки. К этому времени Сару уже обучили чинить одежду воспитанниц. Вид ее показался Эрменгарде непривычным: она была бледна, из-под слишком короткого платья торчали тонкие ноги в черных чулках.

Эрменгарда растерялась. Она не знала, что сказать. Ей было известно, что произошло, но ей и в голову не приходило, что Сара может так измениться — она выглядела совсем как служанка. Сердце у Эрменгарды сжалось — она истерически засмеялась и бессмысленно вскрикнула: