Сборник статей и интервью 2002г. - Борис Кагарлицкий

Когда я разобрался в происшедшем, было уже поздно. Оставалось только садиться на такси и ехать в молодежный лагерь самому, тем более что соотечественника найти надо было во что бы то ни стало - вечером предстояла общая встреча со скандинавами.

На всякий случай я попросил сотрудников отеля написать мне адрес лагеря по-португальски. Не прочитав записку, я немедленно сунул ее шоферу такси. Тот радостно закивал… и отвез меня в университет. Youth Camp, University Campus. В самом деле, какая разница? И там, и тут много молодежи. Поняв, что до нужного места я уже не доберусь, я рассеянно бродил среди книжных стендов радикальных издательств, пока на меня неожиданно не наткнулся тот самый соотечественник, из-за которого я претерпел все эти приключения. Он тоже оказался не в том месте и не в то время. Или как раз в том месте?

Моему знакомому в этот день не везло. Вечером таксист, находившийся в плохом настроении, увез его в неправильный отель. Первые, кого он там увидел, были пришедшие на встречу с ним норвежцы - их тоже завезли по ошибке в другой отель. Или все же именно туда, куда и следовало?

В этом, видимо, секрет живучести Латинской Америки: все делается не так, как надо, но в конечном счете идет так, как следует.

Про разные неприятности здесь можно говорить долго и подробно, благо тема никогда не иссякнет. Лекции, которые я читал в Монтевидео, свелись в конечном итоге к «сравнительной дефолтологии». И уругвайцы, и приезжие аргентинцы больше всего хотели узнать, как Россия выпуталась в 1998 году. «Сказ о том, как Примаков с Маслюковым экономику из кризиса выводили» приходилось повторять еще и еще. Аудитория вздыхала и сетовала, что в Аргентине нет таких богатырей, - все политики, как один, заражены вирусом неолиберализма, а потому от них ждать нечего. Я почувствовал легкое злорадство. Если раньше к нам из Аргентины везли Доминго Кавальо, то теперь впору отправлять в Буэнос-Айрес Маслюкова.

И все же, признаюсь, главное, что принесло меня в Монтевидео, - это не лекции. Я просто очень хотел посмотреть карнавал. Карнавальный вечер начинала Camparsa de condombe - танцевальная группа, вполне соответствующая нашему представлению о латиноамериканской экзотике. Негры танцуют и поют под грохот барабанов, производя неимоверный шум вокруг. Единственная проблема в том, что в Уругвае почти нет негров. Поэтому на время карнавала потомки испанцев, евреев и украинцев вымазываются мастикой и пополняют ряды чернокожих.

Главное развлечение уругвайского карнавала - murga. Мурга - род социально-политической сатиры, осмеяние народом власть имущих и богатых. Во время диктатуры мурга оказалась практически единственным средством, с помощью которого народ выражал свое отношение к царившим вокруг порядкам. Поняв, что это серьезно, военные стали подвергать тексты каждой мурги предварительной цензуре. Но и после этого политическая сатира пронизывала карнавальные представления. Тогда некоторые особо вредные исполнители начали исчезать без вести. Но и это не помогло. Мурга пережила военную диктатуру.

В общем, мурга оказалась двоюродным братом нашего КВНа, только политически гораздо агрессивнее. Короткие диалоги перемежались с песенками. Темой для осмеяния становилось все - от плохой игры национальной футбольной сборной до внешнего долга, от коррупции до частного образования. Шутки были подчас немного плоские, но ложившиеся точно на настроение публики. Например: «Уругвай - страна со светлым прошлым и темным будущим». Или: у нас мало возможностей (opportunidades), зато много оппортунистов.

Но главным событием вечера стало появление мурги под названием La Falta («Отсутствие»). Дюжина ребят в клоунских костюмах уже не шутила, не пыталась сказать ничего смешного. Они просто обличали пороки общества, обрушивая проклятья на головы министров, руководителей корпораций и политиков всех партий, включая и левых, которые тоже погрязли в буржуазном болоте. Все это великолепно ложилось на музыку, да и танцевали они здорово. Публика выла от восторга.

Я уезжал из Латинской Америки в твердой уверенности, что при всем различии темпераментов у нас с ними очень много общего. Такая же грязь, такая же коррупция, а главное - такая же способность веселиться по поводам, которые западного европейца привели бы в глубочайшее уныние. Единственное, чего я, видимо, никогда не пойму: почему нам так не повезло с климатом?

МЕЖДУ КОНФОРМИЗМОМ И ЭКСТРЕМИЗМОМ

Старая шутка гласит: если над вашей головой пролетела корова, это галлюцинация. Если пролетели три коровы подряд, это уже тенденция.

Успехи крайне правых на европейских выборах приобретают характер тенденции. Сначала Йорг Хайдер в Австрии, затем Сильвио Берлускони с его более чем сомнительными союзниками в Италии. Ле Пен выходит во второй тур французских президентских выборов. И наконец, Список Пима Фортейна (List Pim Fortuyn) занимает второе место в парламенте терпимой и либеральной Голландии.

Список Пима Фортейна - весьма своеобразный голландский вариант правого популизма. Обрушиваясь на иммигрантов, распущенность нравов и либеральные законы, Пим Фортейн, например, не скрывал, что является гомосексуалистом. И в отличие от России никто его этим не попрекал. В Голландии даже поборник традиционных ценностей имеет право на нетрадиционную ориентацию. Обличая либеральную толерантность, царящую у него на родине, лидер правых охотно пользовался ее плодами.

При более внимательном взгляде, впрочем, обнаруживается и другая тенденция. Успехи крайне правых происходят всегда на фоне упадка умеренных левых. Причем крайне правые столько не приобретают, сколько социал-демократы теряют. Президентом Франции все же стал не Ле Пен, а Жак Ширак. В той же Голландии главным победителем на выборах оказались не люди из Списка Пима Фортейна, лидер которого был убит во время избирательной кампании, а христианские демократы, завоевавшие 43 места из 150, по местным стандартам - редкий успех. А главным проигравшим стала голландская Партия труда. Как и социалисты во Франции. Последние надеются отыграться на парламентских выборах, но опросы показывают, что это им вряд ли удастся. В Германии, где тоже близится к завершению избирательная кампания, по мнению прессы, только чудо может спасти социал-демократов от поражения.

Еще несколько лет назад в книге «New Realism, New Barbarism» я предположил, что наиболее вероятным результатом избирательных побед европейской социал-демократии будет не сдвиг континента влево, а, напротив, резкое усиление крайне правых. К величайшему сожалению, прогноз подтверждается.

Приведя к власти социал-демократов после многолетнего господства консерваторов, избиратель надеялся на перемены, но их не получил. За это он сейчас наказывает умеренных левых. Если они ничем не отличаются от правых, какой вообще смысл в их существовании.

Традиционные правые партии на этом фоне выглядят привлекательнее. С ними, по крайней мере, все ясно. От них никто не ожидает перемен, их политика соответствует их идеологии. А те, кто надеется на перемены, начинают искать себе новых политиков.

Голосование за крайне правых, как и голосование за Жириновского в России, порой является лишь способом выразить свое отвращение к официальным политическим партиям. И успех правых популистов дополняется беспрецедентным продвижением радикальных левых. Голоса, полученные троцкистами, во Франции уже стали темой многочисленных дискуссий в прессе. Голландцы отдали 9 мандатов Социалистической партии - бывшим маоистам. Слева от германской социал-демократии находится Партия демократического социализма, позиции которой усиливаются, но для самой ПДС главная проблема уже не критика справа, как десять лет назад, а упреки в недостаточном радикализме.

Стремление к переменам растет в Западной Европе, но «респектабельные» политические силы противятся им независимо от того, какие лозунги были когда-то написаны на знаменах партий. Кризис социал-демократии будет продолжаться до тех пор, пока ее лидеры не осознают, что преодолеть его можно единственным способом: предложив избирателям новые идеи.

Крайне правые партии, похоже, подходят в Европе к пределу своего влияния. Это 15-17 процентов голосов. Перспективы радикальных левых, напротив, еще неизвестны. Еще недавно их возможности на выборах были столь ничтожны, что их голоса можно было даже не учитывать при общем подсчете. Но чем дальше вправо сдвигается социал-демократия, чем больше она теряет собственное лицо и авторитет, тем привлекательнее радикалы. И это рано или поздно повлияет на всю партийную систему. Политика, превратившаяся было в простое соревнование карьеристов, снова обретает смысл как противостояние идей.

Как бы ни было тревожно усиление крайне правых, это всего лишь симптом куда более серьезной болезни - кризиса демократии. Кризиса, порожденного безраздельным господством единомыслия и конформизма.