Любовники - Юлия Добровольская

Обе разом повернулись к вошедшей Дине.

— Привет, — шепотом сказала Дина.

— Привет, — хором ответили обе.

Дина переоделась, взяла в тумбочке умывальные принадлежности и вышла.

Вера многозначительно постучала ногтем по стеклу будильника. Часы показывали пять минут первого.

Вернулась Дина. Она переоделась в короткий шелковый халатик, села на постель, достала из тумбочки аптечную баночку с густым белым кремом и нанесла его плотной маской на лицо, на руки, откинулась на подушку и прикрыла глаза.

Громкий шепот Веры нарушил тишину.

— Как вечер?

— Хороший вечер, — тихо ответила Дина.

— Где были?

— Имейте совесть! — раздался нервный голос Риммы. — Уже ночь!

— Мы же не кричим, чего ты-то взбеленилась? — огрызнулась Вера.

Дина сказала тихо:

— Извини, Римма, мы больше не будем.

Римма откинула одеяло, встала, надела халат и, прихватив из тумбочки сигареты, вышла, хлопнув дверью.

Вера, решив, что теперь-то можно поболтать открыто, повернулась к Дине:

— Ну, расскажи!

Дина, не меняя позы, сказала спокойно:

— Я ничего рассказывать не буду. Вы только и делаете, что сплетничаете и других злите. Вам что, не жаль Римму?

Вера отвернулась и скорчила рожу — так, чтобы не увидела Дина.

Более простодушная Валя не знала, как реагировать на Верины выходки, а потому просто опустила глаза в тетрадь, хоть и поглядывала краем глаза то на нее, то на Дину.

Вера не выдержала и продолжила приставать к Дине:

— Ты вот вся такая правильная, а ногти красишь и лицо отбеливаешь.

Дина ничего не ответила. Вера не унималась:

— А ведь правильные не красятся и не расфуфыриваются.

Дина спокойно, не открывая глаз, произнесла:

— Чехов сказал: в человеке все должно быть прекрасно — и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Слышала такое?

Вера снова скорчила рожу.

— Все-то ты знаешь, Турбина.

— Каждый знает то, что хочет знать… то, что ему нужно.

— А что ты, Турбина, в актрисы не пошла?

— К чему ты это? — усмехнулась Дина.

— А к тому. Была бы вторая Дина Дурбин… Турбин! — аргументировала Вера. — Тебя же в ее честь назвали?

— Да, в ее честь. Только я не способна к актерству.

— А! Ну да! Врать не умеешь. А в кино ведь как: не соврешь — не сыграешь.

— Ты ошибаешься. Играть роль — вовсе не значит врать, — сказала Дина и принялась снимать ватой крем с лица и рук.

— Не знаю, о чем вы тут за моей спиной… — начала вошедшая в комнату Римма.

— Римма, мы все знаем про тебя, — перебила ее Дина мягко. — Но это не значит, что ты перестала быть нашей подругой.

Валя, которая глянула было удивленно на Дину, тут же опустила голову в тетрадь, а Вера так и замерла с вытянувшимся лицом.

— Лично я тебе сочувствую, Римма, — продолжала Дина. — Но я желаю тебе, чтобы ты все забыла и начала новую жизнь… Точнее, не забыла, а не повторяла ошибок.

Она поднялась со своей постели, подошла к Римме и обняла ее. Римма неожиданно горько заплакала. Она тоже неловко обхватила Дину, продолжая громко всхлипывать.

— Нам часто кажется, — говорила Дина, — что первый мужчина, который обратил на нас внимание, или первый, в кого мы влюбились, — это навсегда. Но это может быть и не так. А главное, нужно спросить себя: уверена ли я в нем, в себе и своих чувствах?

Римма, успокоившись, села на постель и принялась вытирать лицо полотенцем.

— Откуда ты… все это?.. — спросила она Дину.

— От мамы, — ответила та.

— Что, она прямо так тебе и говорила? — Римма удивленно посмотрела на нее.

— Нет. Она как раз говорила совсем другое. Но я видела ее жизнь и понимала больше, чем слышала.

Домой

Дина вытянулась на верхней полке плацкартного вагона. Ехать почти сутки: ночь и день. Завтра к ужину будет дома.

Дина любила дорогу — куда бы она ни вела: к морю, в пионерский лагерь, домой или на учебу после каникул. И только сейчас — впервые в жизни — она с сожалением села в поезд. Но не ехать было нельзя. Во-первых, маме обещала и та что-то там приготовила дочери из обновок на лето. Во-вторых… во-вторых, Внутренний Голос убедил.

«Ты, конечно, можешь не поехать, — говорил он, — или поехать не сегодня, а завтра… или послезавтра… Но поезжай-ка ты лучше сегодня… Дай отстояться впечатлениям. И твоим, и его. — Внутренний Голос не сомневался, что Дина знала, кого он имеет в виду. — Не пори горячку! Остынь. И ему остыть дай. Неделя — самый подходящий срок, чтобы взглянуть на произошедшее более трезво. А? Как ты думаешь?..»

«Я согласна», — сказала Дина, вздохнув немного грустно, пошла на вокзал, постояла в очереди за билетом, втайне от Внутреннего Голоса надеясь, что билетов не будет.

Но билеты были — хоть и на верхние боковые места, но были. Что, кстати, лишний раз убедило ее в правоте того, которому привыкла безоговорочно доверять, — Дина подозревала, что, давая ей тот или иной совет, этот дивный Кто-то заранее знает, что получится так, как он советует.

А может быть, он сам все устраивает так, как нужно… как нужно Дине, как лучше всего будет для Дины… Это было дерзкое предположение: «Ишь какая… уж не думаешь ли ты, что все и вся так и крутится вокруг тебя одной и твоих интересов! Но почему бы и нет, — думала Дина, — по крайней мере, надеюсь, что я получаю все это не за счет кого-то…»

Дина заплатила по студенческому билету полцены и села вот в этот поезд.

Она вытянулась на своей полке и робко спросила у Внутреннего Голоса:

«Но вспоминать Его я ведь могу?»

«Конечно! Конечно, вспоминай! — ответил ее надежный советчик. — И чем больше, чем подробней — тем лучше! Перебирай в памяти каждое слово, каждый жест… анализируй — что тебе так, что тебе не так…»

Дина обрадовалась такому ответу и первым делом достала из сумочки свою записную книжку, раскрыла ее на нужной странице и еще раз прикоснулась взглядом к трем буквам — ККК, — к цифрам и маленькому сердечку, нарисованному рядом с ними. Она прижала страничку к губам и послала мысленный привет руке, оставившей ей этот драгоценный — видимый и осязаемый — кусочек того долгого дня, который начался в восемь часов утра на экзамене и закончился в первом часу ночи, когда она вернулась к себе в общежитие.

Дина вспомнила прикосновение этой руки к своей. Еще — как эта рука долго — бесконечно долго! — лежала на ее спине… когда они танцевали под «Лунный камень»… а потом коротко, но так крепко прижала Дину к…

Константин Константинович… Как она могла бы называть его ласково? Костенька… Мой милый Костенька… Костюша… Костик… Котик… Или просто: мой милый…