Тайна наложницы - Шахразада

Гарун прошел и через это чудо. За ним теперь следовал первый евнух валиде, его матушки, – суровый и немногословный нубиец, который неоднократно присутствовал при беседах Марджаны с сыном и всегда помогал малышу Гаруну, когда следовало оставить царицу в неведении относительно проделок ее непоседливого сына.

Гарун вошел в покои, предназначающиеся для первой жены халифа. Они сияли чистотой и были пусты, ибо он еще не избрал ни жены, ни даже невесты.

– Здесь я и буду беседовать с обитательницами Верхнего сада, Салман. Вводи их по одной, однако сам не уходи.

Салман с поклоном покинул Гаруна, дабы вернуться с первой из красавиц, обремененных разумом. И у юного халифа появилось несколько мгновений, чтобы осмотреться.

Покои бах-кадины – высокие комнаты с видом на сады, – поражали. Потолки были украшены фресками «несравненной свежести и изящества»… То поразительные бирюзовые небеса с легкими облаками, то огромные покрывала из кружев восхитительного рисунка, то большая перламутровая раковина, отливающая всеми цветами радуги; прекрасные цветы как бы оплетали золотую решетку… Иногда мотивом росписи служила шкатулка с драгоценностями, рассыпанными в сверкающем беспорядке; а вот ожерелье, с которого, точно капли росы, падают жемчужины; иногда это были просто россыпи бриллиантов, сапфиров и рубинов. Вот плафон, как бы затянутый голубоватым дымом, поднимающимся от золотых курильниц с благовониями, изображенными на карнизах… Вот златотканый парчовый занавес, собранный подхватом из карбункулов, приоткрывает простор небесной синевы; чуть дальше мерцает сапфировым отсветом лазурный грот… Нескончаемые переплетения арабесок, резные кессоны, золотые розетки, букеты цветов фантастических и существующих на земле, а также голубые лилии Ирана и розы Шираза.

Изумительные потолочные росписи переходили на пилястры колонн, перетекая затем и на стены, затянутые шелком и богато расписанные. Мебель поражала изяществом не менее плафонов: она была удобна и сама призывала к покою и неге, утверждая, что лишь они могут быть достойным украшением любимой жены властелина.

Распахнулись двери, и Салман ввел первую из красавиц.

– Как зовут тебя, прекраснейшая?

Девушка опустила черные глаза и прошептала:

– Ты должен дать мне имя, господин.

Гарун опешил. Ибо менее всего ожидал он необходимости давать имя кому бы то ни было, а уж тем более гуриям своего гарема.

Халиф обошел стоящую девушку, чтобы получше рассмотреть ее, и ощутил приторную сладость притираний, как нельзя лучше подходящую к ее облику. Незнакомка была стройна станом, с высокой грудью, насурьмленными глазами и овальным лицом, с худощавым телом и тяжелыми бедрами. Одежда, без сомнения, плод многих усилий, больше открывала, чем скрывала. Однако, кроме приторной сладости, Гарун не почувствовал ничего.

– О Аллах великий… А что же умеешь ты, незнакомка без имени?

Тут девушка гордо выпрямилась.

– Я изучила чистописание, грамматику, язык, толкование Корана и основы законоведения и религии; умею врачевать и исчислять время, играю на увеселяющих инструментах… Великий Кадир-паша отдал за меня десять тысяч динаров! Тот, кто продал меня, поклялся, что эти десять тысяч динаров не покроют стоимости цыплят, которых я съела, и напитков, а также одежд, в которые он одел меня, дабы я не нищенкой ступила в Верхний сад…

– Довольно! – В душе Гаруна нарастал гнев. – Салман, проводи ее и приведи следующую.

Юный халиф почувствовал дурноту: обитательницы Верхнего сада ничем не отличались от обитательниц Нижнего, пусть и знали больше.

«Неужели моя мать – единственная? Неужели только в ней сошлись краса и разум так, как это должно быть в любой женщине?»

Увы, юность дарует нам идеалы, а время их разрушает, снимая розовые очки с глаз и показывая жизнь такой, какая она есть…

Вошел Салман с еще одной красавицей. Черные волосы, заплетенные во множество мелких косичек, рассыпались по плечам. На голове сверкала, словно алмазный шлем, маленькая небесно-голубая атласная тюбетейка, которую почти целиком покрывали нашитые на нее бриллианты чистой воды. Этот великолепный убор очень шел к ее строгой и благородной красоте, блестящим черным глазам, тонкому орлиному носу, алому рту, удлиненному овалу лица и всему надменно-благосклонному облику знатной особы.

– Как зовут тебя, утренняя греза?

– Ты должен дать мне имя, повелитель, – прошелестела девушка.

И все очарование этой юной прелестницы мигом поблекло в глазах Гаруна.

– Уведи ее, Салман. Она ничем не лучше той, первой.

Настроение халифа испортилось. «Должно быть, отец прав, – подумал он. – Прав, и мне следует, не медля ни минуты, повелеть евнухам очистить и Верхний, и Нижний сады от всех этих безмозглых бездельниц. Пусть уж лучше будет пусто, чем так приторно и уныло…»

Вновь раскрылись двери, и Салман вывел на середину комнаты еще одну обитательницу Верхнего сада.

Девушка была по-настоящему красива. Длинную шею украшало колье из крупного жемчуга, а распахнутый ворот шелковой рубашки приоткрывал маленькую грудь прелестной формы. На ней было атласное, гранатового цвета платье, открытое спереди, с боковыми разрезами до колен и со шлейфом, точно придворное одеяние. Роскошная шаль стягивала в поясе широкие шальвары из белой тафты, прикрывавшие желтые сафьяновые бабуши, виден был лишь их носок, загнутый кверху.

– Как зовут тебя, красавица? – Халиф спросил это лишь для того, чтобы спросить. Ибо ответ знал заранее.

Однако девушке удалось удивить его. Она гордо выпрямилась и ответила:

– Я зовусь Ананке.

– Странное имя.

– Это имя давнее, мудрое. А значение его я могу открыть лишь тому, кто будет этого достоин.

Непочтительные слова, могущие вызвать недюжинный гнев, однако заинтересовали Гаруна.

– Ты образованна? Что ты знаешь?

– О, господин и повелитель! Я знаю грамматику, поэзию, законоведение, толкование Корана и лексику, знакома с музыкой и наукой о долях наследства, со счетом и делением, землемерием, а также со сказаниями первых людей. Я знаю великий Коран и читала его согласно семи, десяти и четырнадцати чтениям, и я знаю число его сур и стихов, его частей и половин, и четвертей, и восьмых, и десятых, и число падений ниц. Я знаю суры меккские и мединские и причины их ниспослания; я знаю священные предания по изучению и передаче, подкрепленные и неподкрепленные; я изучала науки точные и геометрию; занималась философией и врачеванием; знакома с логикой и риторикой. Запомнила многое из богословия. Я была ознакомлена с поэзией и играла на лютне, узнала, где на ней места звуков, и знаю, как ударять по струнам, чтобы были они в движении или в покое; когда я пою и танцую, то искушаю, а если приукрашусь и надушусь, то убиваю. Говоря кратко, я дошла до того, что знают лишь люди, утвердившиеся в науке.

Глаза Гаруна широко раскрылись – он, говоря по чести, еще не изучил всего того, о чем говорила эта своенравная красавица.

– Приветствую тебя, Ананке! И да пошлет Аллах великий тебе благоденствие на сотню сотен лет.

Девушка кивнула, но не склонила головы в поклоне. И Гарун понял, что она станет первой и, быть может, единственной обитательницей Верхнего сада.

Свиток одиннадцатый

Быть может, некое чувство, мелькнувшее в глазах Гаруна, нашло свой ответ в душе Ананке. Ибо миновал день, пришел вечер, но она все не могла забыть взгляд светлых глаз юного халифа, его сильный стан и мудрый лик, более приличествующий зрелому повелителю.

– Где ты, мой халиф?

И, словно в ответ на ее слова, раздались шаги по садовой дорожке. Кто-то шел, стараясь не нарушить волшебной тишины этой летней ночи. Красавица посмотрела вниз, и сердце ее замерло. Всего в десятке шагов стоял халиф, так и не покинувший Верхнего сада, уже почти опустевшего. Ананке хотела было скрыться, чтобы не выдать своего волнения, но в этот миг Гарун увидел силуэт девушки.

«Она ждет меня!» Сознание этого наполнило необыкновенным огнем душу юного халифа, а в чреслах зажгло жажду такой силы, что Гаруну едва удалось сдержать стон. Он понял, что теперь, когда она так близка, ничто уже не остановит его, не сможет помешать счастью соединения двух сердец, столь легко принявших друг друга.

Словно сама по себе, отодвинулась последняя преграда, что разделяла Ананке и Гаруна.

– Я пришел, прекраснейшая…

Нежные прохладные пальцы едва коснулись губ халифа. От ее прикосновения, легкого, как касание пушинки, он содрогнулся. Необыкновенная сила, что до времени спала, в этот миг ожила и обожгла обоих огнем разгоревшегося желания.

Его глаза были наполнены страстью и желанием, не столько плотским, сколько желанием души. И страсть его сверкала, словно наибольшая из драгоценностей, какую только мужчина может подарить женщине.