Тайна наложницы - Шахразада

Первый евнух, достойный Кадир-паша, более чем полно отвечающий своему имени[2], уже распахнул первую из трех дверей, что вели в дворцовый сад. Сие тоже была давняя традиция, и ее свято соблюдали не только при дворе халифа, но и при дворах его наместников.

До второй двери было всего несколько шагов, но Гарун преодолел это незначительное пространство удивительно медленно, ибо пытался вспомнить многие трактаты, дабы хорошо подготовиться к зрелищу. Сейчас в его памяти всплыли слова мудрого Осман-бея, который посвятил свою жалкую жизнь тому, чтобы раскрыть неверным как можно больше тайн, кои, казалось, самим Аллахом великим дарованы лишь усердным правоверным. Однако и для правоверного его труды были небезынтересны.

«Евнухи являются подлинными агентами по самому своему среднему положению между двумя великими фракциями человеческого рода, – писал Осман-бей. – Каждый из дворов, или даирэ, имеет от десяти до пятнадцати евнухов, которые расхаживают по гарему, чтобы получать и исполнять приказания дам. Приказания эти исполняются ими по очереди, и только старший из евнухов может являться и получать непосредственные приказания от своей госпожи. Каждая султанша и каждая кадина имеет своего первого евнуха (первого камергера), который пользуется значительной властью над персоналом ее двора.

Восходя по ступеням этой иерархии евнухов, мы найдем во главе ее первого евнуха дворца. Это лицо, являющееся как бы маршалом империи, вторым вельможей после великого визиря».

Наконец распахнулись третьи двери, и взору Гаруна предстал роскошный зал со стройными колоннами и несколькими фонтанами. Тут и там были женщины самой разнообразной внешности, возраста и цвета кожи, но почти все смуглые, молодые, красивые и одетые в нарядные костюмы. Многие из них отличались роскошными косами; у других на плечах надеты были длинные украшения, составленные из восьми или десяти больших золотых монет; у некоторых по обе стороны лица висели подвески из крупного жемчуга. Бряцание золотых монет при каждом движении головы или тела, разнообразие и блеск цветов их костюмов, различные виды их трубок, то зеленых, то красных, то голубых – все это вместе взятое придавало особенно интересный характер этому обществу. Неумолчный щебет делал их, ярко разодетых, похожими на диковинных птиц, запертых в позолоченную клетку.

Первый евнух, склонившись почти пополам, проговорил:

– Сие есть подлинное украшение короны твоего величества. Дев обучают долго, и лишь прошедшие всю науку могут предстать перед глазами властелина.

– Чему же их, несчастных, обучают? – спросил Гарун, лишь для того чтобы показать, что он внимателен к словам своего царедворца, которого успел про себя назвать «первой тушей гарема».

– О, повелитель, их науки разнообразны. Сладострастная гармония позы, походки и жеста, мелодичное пение и томный танец, поэтичная и цветистая речь, тонкая интонация, красноречивая нежность взгляда, привлекательная мягкость манер, сладостные ласки – одним словом, все, что самый блестящий изыск может прибавить к женскому очарованию…

– И все? Более ничего не должны уметь те, кто самой судьбой предназначен украшать наш мир и услаждать монарший взор?

– Отчего же? Те, у кого красивые руки, умеют как бы невзначай показать тонкие, окрашенные хной пальцы. Есть способы сделать непроницаемым или прозрачным муслин яшмака, удваивая складки или укладывая их в один слой, а можно чуть приподнять или опустить несносную маску, сделать шире или уже щель между нею и головным убором. Между двумя этими белыми покровами блестят, как агатовые звезды, самые восхитительные в мире глаза, еще более яркие от подведенных век и словно вобравшие в себя всю выразительность лица, наполовину скрытого. Каждая из твоих рабынь, о повелитель, прекрасно знает, что в ней есть достойного и прекрасного, и умеет наилучшим образом показать это.

«Аллах всесильный и всевидящий, – Гарун готов был расплакаться. – Они умеют только это…»

– Могут ли сии гурии поддержать разговор, знают ли они иноземные языки, знакомы ли им музыкальные инструменты?

– О-о-о, – лицо первой туши гарема расплылось в предовольной улыбке. – Девы любят и умеют музицировать, им ведомо стихосложение, многие из них происходят из иных земель и потому владеют не только речью твоей, о солнце нашего мира, страны, но и речью страны, давшей им жизнь…

«Хорошо хоть так…»

– Но есть среди дев и куда более разумные, чем те, каких ты видишь здесь, в Нижнем саду. Ибо эти девы есть первая услада повелителя – услада тела. Те же, кто умеет больше и знает больше, кто может поддержать разговор после страстных объятий, отдыхают в Верхнем саду. Если ты желаешь увидеть их, я проведу тебя.

– Я приказываю тебе сделать сие тотчас же! Должно быть, шакал, ты решил, что с молодого халифа будет довольно и малого?!

О, Гарун разгневался всерьез! И не потому, что этот жирный боров хотел от него что-то утаить. А потому, что посмел примерить на молодого властителя свои взгляды.

Кадир-паша, должно быть, давно не сталкивался с монаршим гневом. Ибо лицо его побелело от страха, спина согнулась еще ниже, а шаги стали еще мельче.

«Так-то лучше», – с удовольствием подумал Гарун, не торопясь догонять удаляющуюся жирную спину.

Несколько ступеней, выложенных черным каррарским мрамором, привели халифа в Верхний сад. Юноша знал, что подлинные мастера своего дела трудились над устройством этого чуда. Ибо в нем цвели, благоухали, плодоносили и услаждали взор сотни растений. Однако разница между предположением и зрелищем, представшим взгляду молодого халифа, была более чем разительной. Верхний сад ошеломлял и сбивал с ног новичка смесью запахов и цветов.

– Воистину, сие есть сад из самых сладких мечтаний, – нараспев проговорил Кадир-паша. – Сад, где есть все, что желательно душе и услаждает очи. Я, ничтожный, осмелюсь вспомнить слова давней сказки, дабы описать то, чему ты, о юный властелин, стал сейчас свидетелем.

Гарун милостиво кивнул. Он почти не слушал первого евнуха, ибо вовсе не для сказок и стихов сейчас поднялся в Верхний сад. Однако все, о чем говорил поэт, было чистой правдой.

– «Там были высокие колонны и строения, уходящие ввысь, и были у сада сводчатые ворота, подобные дворцовым, и лазоревые ворота, подобные вратам райских садов, а над ними были виноградные лозы всевозможных цветов: красных, подобных кораллам, черных, точно носы нубийцев, и белых, как голубиные яйца… И были в этом саду плоды разнообразные и птицы всех родов и цветов: вяхири, соловьи, певчие куропатки, горлинки и голуби, что воркуют на ветвях; в каналах его была вода текучая, и блистали эти потоки цветами и плодами услаждающими… И были в этом саду яблоки – сахарные, мускусные и даманийские, ошеломляющие взор… И были в этом саду абрикосы, миндальные и камфарные, из Гиляна и Айн-Таба… И были в этом саду сливы, вишни и виноград, исцеляющий больного от недугов и отводящий от головы желчь и головокружение, а смоквы на ветвях – красные и зеленые – смущали разум и взоры…»

– Довольно! – прикрикнул на первого евнуха Гарун. – Должно быть, ты заплыл жиром не только снаружи, но и изнутри, если считаешь своего повелителя безголовым сопляком. Я могу продолжить твои слова, ничтожный! «И были в этом саду всякие плоды, цветы, и зелень, и благовонные растения – жасмин, бирючина, перец, лаванда и роза во всевозможных видах своих, и баранья трава, и мирт, и цветы всяких сортов. И это был сад несравненный, и казался он смотрящему уголком райских садов: когда входил в него больной, он выходил оттуда как ярый лев. И не в силах описать его язык, ибо таковы его чудеса и диковинки…»

– О, повелитель! – Толстяк рухнул на колени. – Не гневайся, ибо столь редко я, ничтожный раб, встречаю мудрость в человеке столь молодом… И столь прекрасном, как мой властелин…

Последние слова Гаруну не понравились особенно, как и тон Кадира. Было в нем что-то одновременно гадкое и заискивающее – так неугодный муж пытается подольститься к своенравной жене.

– Прочь, раб! – Гарун не хотел, да и не мог сдержать гнев. – Жди наше величество в селамлике. Мы решим твою судьбу позже.

В глазах Кадира полыхнул гнев, ибо приказание было отдано в присутствии других евнухов и целого десятка красавиц, раскинувшихся на кушетках в саду в привычной истоме, однако ослушаться он не посмел. О, эти все были куда умнее: они не пялили на халифа глаза, бесстыдно выставляясь напоказ. Они спокойно ждали мига, когда можно будет скромно и немногословно поведать о своих достоинствах.

Гарун прошел и через это чудо. За ним теперь следовал первый евнух валиде, его матушки, – суровый и немногословный нубиец, который неоднократно присутствовал при беседах Марджаны с сыном и всегда помогал малышу Гаруну, когда следовало оставить царицу в неведении относительно проделок ее непоседливого сына.