Мгновения с Юлианом Семёновым - Борис Эскин

1888 года, после отдыха в Крыму император возвращался в Петербург, на станции Борки произошла авария: поезд сошел с рельсов, были погибшие и раненые. Но Александр не получил даже царапины! По этому случаю крымские верноподданные во главе с губернатором написали царю письмо с нижайшей просьбой, чтоб тот «повелел соизволить соорудить в честь чудесного спасения церковь Воскресения Христова».

Но у моих старушек из Мухалатки совсем иная легенда. На мой взгляд, куда более романтичная. Они рассказывают, что однажды красавица-дочь крымского купца-богатея ехала в пролетке из Севастополя на Ялту. И вдруг лошади чего-то испугались, и ошалело понеслись по крутым поворотам опасной дороги вниз. Девушка кричала от страха, пыталась остановить гнедых, но все тщетно. Вот-вот свалится в пропасть. И вдруг кони остановились, как вкопанные, в метре от обрыва, на крохотном пятачке, венчающем отвесную гору над Форосом. Девушка осталась жива. В честь чуда спасения дочери купец решил поставить на пятачке церковь.

Но дело не в разночтениях. Это как раз прекрасно. Грустно другое. Великолепное архитектурное строение, воздушное и соразмерное, ныне заброшенно, запущенно, медленно разваливается…

(Церквушку эту вскоре начали реставрировать – почти сразу же со строительством у Байдарских ворот «Шалаша» – ресторана в горах, ставшего новой крымской достопримечательностью. Остряки успели окрестить чудную шашлычную и чебуречную по-советски – «Шалаш ленинский».)

А Семенов продолжал говорить о Крыме, с упоением, увлекаясь и нередко уводя телезрителей далеко в сторону от столбовой темы. Собственно, в этом был весь Юлиан со своей обворожительной манерой наворачивать уйму «лирических отступлений» одно на другое, с апартами, которые нередко разрастались до многостраничных монологов. Но примечательно, что его цепкий ум никогда не упускал из виду того, что на языке театра называют «сквозным действием»: покружив по словесным завитушкам коринфских капителей, он непременно возвращался к исходной точке рассказа, победоносно изрекая любимое «Итак, стало быть…»

– Я много хожу по крымским тропам, – продолжал Юлиан, – вышагиваю свои целебные километры. Точнее так: бегаю «трусцой». И не замечаю усталости, потому что вокруг – удивительные пейзажи, каждый новый поворот тропинки – новое живописное полотно, нарисованное волшебницей Природой. А эти причудливые скалы! А роднички и даже водопады, где – в засушливом Крыму! Я вам скажу так: мне доводилось видеть великую канадскую Ниагару, африканский водопад Виктория, Игуасу в Южной Америке, – но ничего очаровательнее и трогательнее, чем Учан-Су над Ялтой не знаю…

В общем, увлекся мой телевизионный собеседник так, что пришлось мягко выруливать лимузин восторгов в оговоренное сценарием направление. Юлиан намек понял, и аккуратно «спланировал»:

– Но считать, что только божественный климат и красота Крыма заражает творчеством – наверно, это не совсем правильно. Есть тут какая-то мистическая энергетика, какая-то магия, какая-то тайна – в этих четырех буквах, объединенных не в географическое, а в особое, мистическое понятие – КРЫМ. Не случайно, поселиться здесь стремились многие писатели. Некоторые жили и работали в Тавриде годами: кроме Чехова, Леси Украинки и Горького – Михайло Коцюбинский, Гарин-Михайловский, Короленко, Куприн, Степан Скиталец, Сергеев-Ценский, Тренев, Павленко… А иные и похоронены в Крыму – например, Максимилиан Волошин, Александр Грин, недавно ушедший от нас, блистательный Алексей Каплер…

Я помню, как Маршак мечтал поселиться здесь постоянно. К сожалению, в ту пору нужно было собрать очень много бумажек, получить много разрешений, согласований. Ему не удалось осесть на полуострове, возможно, потому и ушел из жизни раньше, чем нужно… И Максим Рыльский подумывал обосноваться в Крыму, хотя всегда говорил, «что прикипел сердцем к Днепру»…

Мне, тоже припоминаются некоторые выдающиеся люди русской культуры, которые мечтали провести остаток своих дней на солнечном полуострове, но не сумели перешибить совковые законоположения. Времена, когда туберкулезник Антон Павлович Чехов мог свободно, без взяток председателю исполкома и начальнику милиции, построить себе дачу над Ялтой, канули в небытие. И то, что дозволено какому-нибудь маразматику из Политбюро, оказалось недоступным, например, Константину Паустовскому, воистину помазаннику российской словесности.

… Это было в начале 60-х. Константин Георгиевич, живой классик лирической прозы, автор «Золотой розы», «Колхиды» и «Черного моря», только что завершивший публикацию грандиозной эпопеи «Повесть о жизни», безумно влюбленный в Херсонес, приехал в Севастополь для переговоров с местными властями о разрешении построить вблизи археологических раскопок маленький домик. Даже проект готовый привез – красивого, великолепно вписывавшегося в ландшафт, небольшого, стилизованного под древнюю Грецию строения. В отличие, кстати, от случайных халуп сотрудников музея и просто посторонних людей, проживавших в Херсонесе.

Не забуду встречу с Константином Георгиевичем в просторном номере гостиницы «Украина» на площади Ушакова. (Гостиница это только-только вступила в строй, и, к слову, соавтором по интерьерам была моя жена Ольга, тогда еще «архитектор Кольцова».)

Паустовскому шел седьмой десяток, и нам, молодым севастопольским литераторам, он казался жутко старым, больным и уставшим от жизни. Впрочем, когда Константин Георгиевич заговаривал о будущем переселении на херсонесский брег, глаза его загорались молодым заревом.

– Все! Начинаю новую жизнь. Спустя полвека возвращаюсь к Черному морю, буду сидеть на седых валунах у прибоя и слушать голоса далеких тысячелетий…

«Прекрасна эта земля, омытая одним из самых праздничных морей земного шара», – писал Паустовский в очерке «Воспоминания о Крыме».

Ему не пришлось осуществить свою мечту. Больше двух лет шла бюрократическая волокита, но «советский Бунин» так и не обрел клочок земли у любимого теплого моря, которое воспел в своих романтических повестях и рассказах. Паустовского не стало спустя несколько лет после нашей встречи в Севастополе…

Впрочем, и другие знаменитости терпели фиаско в попытках укорениться на земле Тавриды, сменившей после киммерийцев, скифов и греков многих хозяев: татарских ханов, потемкинских вельмож, белогвардейских офицеров, красных комиссаров, наконец – непрошибаемых брежневских бюрократов. Как-то сверхмодный в ту пору художник Илья Глазунов – нынешний маститый академик живописи, бунтарь эпохи хрущевской «оттепели», ставший вполне лояльным царедворцем, – тоже воспылал желанием построить себе дачу на Херсонесе. Было это в 1982 году – дату напомнил автограф художника в альбоме, который он подарил тогда нам с женой.

Глазунов даже нашумевшую свою выставку привез в Севастополь из Москвы – в полном, скандальном объеме, а в знак благодарности за будущую «услугу» готов был подарить местному музею несколько прекрасных холстов. Но – не сговорились. То ли взятка была маловата, то ли еще по каким-то причинам. Только и Глазунову, как до него Паустовскому, оказалось не по силам соперничество с секретарями ЦК и совминовскими чинами.

Однако перенесемся к временам более поздним, когда забрезжила новая, на этот раз «горбачевская оттепель», получившая название «перестройка». Год 1987-й, цикл телепередач «Встречи с писателем