Код Адольфа Гитлера. Финал - Владимир Иванович Науменко

– Именно он, группенфюрер. Он ещё сказал мне, что Фегеляйн не собирается возвращаться в бункер, а будет находиться на городской квартире. Он снял форму СС, переоделся в штатское и намерен самостоятельно пробиваться через позиции Красной Армии к Гиммлеру. Вот всё, что случилось.

– Спасибо за сигнал, дружище! – встав с места и подойдя к эсэсовцу, зловеще улыбнулся Мюллер. – Сейчас многие стараются улизнуть из Берлина под крылышко врага, забыв о клятве верности фюреру и мужской чести. Ты можешь и сам, рассудив, убедиться в том, что сама жизнь наглядно показывает тех чудовищ, что копошатся на дне каждого. Боже мой! В какие интересные времена мы живём! И куда это подевалась храбрость СС, граничащая с безрассудством? Где единение с народом в трагические часы его истории? Где личная верность? Если мы с вами, пусть и с грехом пополам, понимаем военное положение, то его понимает и фюрер. Возможно, он считает, что оно ещё хуже. Он требует от нас одного: чтобы мы продолжали исполнять свой долг, пока он видит возможность найти лучший способ завершения войны. Фюреру подчинена вся наша жизнь, не забывай это, Виллибальд. Человеческие заботы и тревоги не имеют над ним власти. Что им задумано, то исполнится. Нашей задачей является поимка этих трусов и отдача их в военный трибунал, где с ними не будут раскланиваться, а уничтожат. Вы истинный патриот рейха! Безукоризненно выполняющий свой служебный долг! Бдительный эсэсовец, разоблачающий козни внутренних врагов, чем не пример для подражания! Ты, Виллибальд, делом заслужил моё доверие, в котором честный национал-социалист видит не просто личное доверие человека, возглавляющего гестапо, а доверие партии, которое лично мне дороже моей жизни. Можете идти. Нет, постой. На прощание я всё же предупрежу тебя, только не делай ничего, о чём я потом пожалею. Ясно?! Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер!

С чувством выполненного долга Виллибальд покинул кабинет. Он был горд, что своим поступком не опорочил свой мундир.

В этот ночной час, с любопытством рассматривая себя в зеркале трельяжа, накрасив глаза и подведя брови, Ева обнаружила, что нравится самой себе. На столике перед ней покоились различные туалетные принадлежности, подчёркивающие окружающим, что она не претендует на властные замашки, а умеет следить за своей внешностью. Она привыкла к украшениям и дня не могла без них выйти позавтракать, пообедать или поужинать. Она ещё так молода, обворожительна и ей надоело каждое утро просыпаться и прислушиваться к шуму битвы. Пусть мужчины дерутся, на то они и мужчины, а она проследит за тем, чтобы в комнатах были порядок и чистота. Жить в грязи и в запахах пота, что источали в коридоре военные, ей претило. Она привыкла к белизне гор Бергхофа, к чистоте тамошнего воздуха, к купаниям в местной речке, и резкая смена обстановки губительно отражалась на её состоянии. Из зеркала на неё глядела хорошенькая женщина, страстно жаждущая любви, нежности и ласки. Неужели он всего этого не замечает? Или держит её от себя на привычной для них дистанции? Как он рисует! Она часами вглядывалась в его картины, что он оставил ей на память, и не могла найти в них ответ на все волнующие её вопросы. И зачем, господи, он полез в эту политику? Сдалась она ему, что из-за неё ему и ей придётся расстаться с самым дорогим на свете, – с жизнью. Адольф вечно занят, управляет битвами по картам, устаёт, но успевает при этом погладить по шерстке овчарку Блонди и её щенят. И он, конечно, любит её, и только её. Счастливая! Как он несчастен здесь, она же не слепая. Власть, изгоняя страх из души Гитлера, впоследствии дала развиться таким чертам, о которых, живи он в другое время, то и думать ужаснулся бы. Когда он из Адольфа опять превращается в фюрера, она видит перед собой совсем иного человека – не такого, каким она знала его прежде. Она подбадривает его, когда они остаются наедине. Но и он, и она знают – её чары не подействуют на ход этой войны. Всё предрешено. Жизнь для них не есть награда побеждённым, а смерть примирит враждующие народы. А что фюрер? Он же зрячий, он всё понимает, что происходит вокруг него. И ничего не предпринимает. Ева искренне не понимала, почему Гитлер упорствует и не желает покинуть Берлин. Адольф ведёт себя так, будто намерен поражение превратить в победу! Неужели он сам верит в эти химеры?! Обстановка в городе накаляется день ото дня, сегодня даже дошло до того, что к его обеденному столу не подали свежих овощей. Когда такое было?! Ева не припоминала. И он это вынужден был стерпеть. Его странное спокойствие ошеломляло её. Если он собирался умереть в бункере, то почему питает иллюзии, что кто-то из военных спасёт его. Он сам говорил, что война проиграна, что он смертельно боится плена, даже в страшном сне он не может предположить, что встретится со Сталиным лицом к лицу. Они давно решили покончить с собой, как наступит безвыходное положение. Если это случится, она как возлюбленная разделит с ним бремя смерти. Что-то отвлекло Еву от тягостных раздумий. Ах, да! Звонят. Закрывая пудреницу, она поставила её перед собой и потянулась к телефону. Спросила:

– Да?

– Ева!

Её сердце дрогнуло. Она услышала голос Фегеляйна, но предпочла удостовериться, что это он:

– Алло!

– Ева! Ты должна бросить фюрера!

– Герман?!

Она не обманулась. Ей звонил муж сестры. Строго посмотрев на застывшую было перед ней горничную Лизль, кто в последнее время повадился без вызова появляться в её комнате, она взмахом руки сделала ей знак удалиться прочь, что та и сделала.

– Не глупи! Это вопрос жизни и смерти!

– Как ты можешь говорить такое?! Герман, где тебя черти носят? Немедленно возвращайся сюда! Фюрер уже спрашивает о тебе, ему надо поговорить с