Топор - Эд Макбейн

– Хотите лечь со мной? – приветливо спросила она у Хейза.

Самое лучшее за весь день предложение – это уж наверняка. Тем не менее, Хейз его отверг. Вместо этого он ушел, поговорил с остальными жильцами и в семь тридцать пять вернулся к себе домой.

Он позвонил Карелле и доложил ему, что обнаружил две запыленные полки и одну чистую.

Глава 6

Карелла и Хейз перестали и думать о деле Лассера, как вдруг в пятницу к ним в отдел позвонил Хромой Дэнни и предложил Карелле с ним встретиться. До этой минуты они по отдельности; занимались всякими неотложными делами, возникшими в течение недели.

Был, например, на их участке мужчина, который названивал разным незнакомым дамам, объясняя, как ему хотелось бы с ними поступить, причем таким непристойным образом, что даже самые храбрые из них не решались повторить его слов в полиции. За короткий период со вторника до пятницы Карелла выслушал жалобы четырнадцати женщин, оскорбленных этими телефонными звонками. В то же время он откликнулся на двадцать две мольбы о помощи, выезжая на место происшествий вместе с Хейзом, к которому взывали двадцать семь раз. В число таких идиотских случаев входили, например, драка между мужем и женой (между прочим, не такая уж идиотская для жены, которой и вправду здорово досталось, но вызывающая лишь досаду у детектива, которому предстояло раскрыть убийство), квартирные кражи, несанкционированное сборище, грабежи, проституция (хотя для этого существовала полиция нравов), угон автомашин (хотя опять же для этого существовал свой отдел) и даже история с кошкой, которая взобралась на телевизионную антенну и ни за что не желала спуститься (патрульный попробовал ее снять, за что она ему порядком расцарапала лицо и правую руку), и еще много разных, порой приятных, но больше неприятных происшествий.

Одним из приятных происшествий был случай с девушкой, которая разделась в студеный январский день и, оставшись в, бюстгальтере и штанишках, решила выкупаться в озере в Гровер-парке. Поскольку озеро оказалось на территории 87-го участка и поскольку собравшаяся толпа стала угрожать патрульному, который пытался задержать полуголую девушку, когда она вылезла из воды, позвонили в участок, вот Карелле и довелось полюбоваться хорошенькой девушкой, дрожавшей от холода в мокром нижнем белье.

А из неприятных происшествий – была драка между двумя уличными бандами, что случается в январе крайне редко. Большинство банд откладывает урегулирование своих разногласий до теплых дней лета, когда нрав легче воспламеняется, чему в немалой степени способствует и запах, исходящий от разгоряченных тел. На мостовой остался лежать семнадцатилетний подросток, который истекал кровью, пытаясь запихнуть в порез на животе вывалившиеся внутренности и смущаясь при этом, потому что на него глазела толпа, и в том числе та самая девчонка, которая послужила предметом ссоры. Санитар укрыл его простыней, на которой тотчас проступили кровавые пятна, а потом желтая, похожая на гной слизь, от чего Кареллу чуть не вырвало. Что и говорить, зрелище не из приятных.

Хейз оказался свидетелем смерти человека: он предпринял попытку выяснить, кто его убил, но человек этот молчал, заливая кровью подушку, ибо в груди у него были четыре дырки от такой штуки, чем колют лед, а потом вдруг сел, уставился на Хейза и, сказав: «Папа, папа», прижал Хейза к себе, пачкая кровью его спортивного покроя пиджак. Хейз смывал кровь в кухне маленькой квартирки, наблюдая, как ребята из лаборатории ищут отпечатки пальцев.

А часом позже он допрашивал сбитого с толку и перепутанного ювелира по имени Морис Сигел, у которого последние двадцать лет был магазин на Эйнсли-авеню и которого регулярно грабили три раза в год. На этот раз грабитель явился в половине первого дня, засунул все, что мог, в большую матерчатую сумку, которую принес с собой, а потом ему, видимо, не приглянулось, как сидит у Сигела на плечах голова, и он так дал ему по ней пистолетом, что Хейзу пришлось разговаривать с человеком, на носу у которого криво сидели разбитые очки, а слезы текли по щекам вперемешку с кровью.

Явился он и на вызов, когда человек упал на рельсы в метро на углу Семнадцатой и Гаррис, потом приехал по требованию владельца кафе-мороженого, который утверждал, что кто-то сорвал у него со стены телефон-автомат и убежал с ним; участвовал в розыске троих детей и попытался успокоить человека, который истерически кричал: «Моя жена в постели с другим мужчиной! Моя жена в постели с другим мужчиной!» Работы в эти дни было невпроворот.

В пятницу утром, 10 января, позвонил Хромой Дэнни, попросив к телефону Стива Кареллу, который чуть не ушел на очередной вызов, на этот раз из литературного агентства, где украли две пишущие машинки, затем на звонок женщины, которая пожаловалась, что за ней подсматривают, а заодно и проверить жалобу управляющего супермаркетом, который считал, что кто-то присваивает часть их выручки.

– По-моему, я кое-что нащупал, – сказал Дэнни.

– Сейчас можешь со мной встретиться? – спросил Карелла.

– Я еще не встал.

– В таком случае когда?

– Во второй половине дня.

– В какое время?

– В четыре, – назначил Дэнни, – на углу Пятнадцатой и Уоррен.

В 9. 27 Карелла вышел из участка, чтобы ответить на поступившие вызовы и надеясь к четырем освободиться. Он попрощался с Хейзом, который решил нанести визит семейному врачу Лассеров в Нью-Эссексе и в эту минуту доказывал по телефону Дэйву Мерчисону у пульта внизу, что ему необходима служебная машина.

– Эй, – окликнул его Карелла. – Я сказал «до свидания».

– Пока.

– Будем надеяться, что Дэнни притащит что-либо существенное.

– Будем, – отозвался Хейз и помахал вслед Карелле рукой, пока тот, пройдя через дверь в решетчатой перегородке, не исчез из виду, а затем снова вернулся к телефону и снова принялся кричать на Мерчисона. Но на Мерчисона это впечатления не производило. Хейз объяснял ему, что его собственная машина в гараже, ей надо делать центровку, а Мерчисон, в свою очередь, упрямо твердил, что все машины участка либо уже в это утро задействованы, либо расписаны и что он не смог бы выделить Хейзу машину, даже если бы ему позвонил комиссар полиции или сам мэр. Хейз послал его ко всем чертям. Когда он выходил из участка, направляясь к железнодорожной станции, он умышленно прошел мимо Мерчисона, не повернув в его сторону головы. А Мерчисон, занятый коммутатором, и не заметил, как мимо прошагал Хейз.

Доктор Фердинанд Мэтьюсон был пожилым человеком с львиной гривой седых волос, длинным носом и бархатным голосом, струившимся из-за поджатых губ. Одетый в черный костюм, он сидел в большом кожаном кресле и, сложив покрытые старческими пятнами руки домиком у себя перед лицом, напряженно и недоверчиво вглядывался в Хейза.

– Как давно больна миссис Лассер? – спросил Хейз.

– С 1939 года, – ответил Мэтьюсон.

– А поточнее?

– С сентября 1939 года.

– Как называется ее нынешнее состояние?

– Параноидальная шизофрения.

– Вам не кажется, сэр, что миссис Лассер следовало бы поместить в психиатрическую лечебницу?

– Ни в коем случае, – ответил Мэтьюсон.

– Несмотря на то, что она страдает шизофренией с 1939 года?

– Она не представляет опасности ни для себя, ни для других людей. Поэтому незачем класть ее в лечебницу.

– А была ли она когда-либо в лечебнице?

– Да.

– Когда?

– В 1939 году.

– Сколько она там пробыла? Снова Мэтьюсон ответил не сразу.

– Так сколько же, сэр?

– Три года.

– Где?

– Не знаю.

– Вы их семейный врач, не так ли?

– Да.

– Можете вы мне сказать, где же она была госпитализирована?

– Я не хочу в этом участвовать, сэр, – вдруг произнес Мэтьюсон. – Не хочу участвовать в том, что вы намерены сделать.

– Я намерен расследовать убийство, – сказал Хейз.

– Нет, сэр. Вы намерены запрятать старую женщину обратно в сумасшедший дом, и я вам в этом не помощник. Нет, сэр. В жизни Лассеров и так слишком много горя. Я не стану помогать вам сделать эту жизнь еще хуже. Нет, сэр.

– Доктор Мэтьюсон, уверяю вас, я...

– Зачем вы это делаете? – стоял на своем Мэтьюсон. – Почему не хотите дать возможность старой больной женщине дожить оставшиеся ей дни в мире и покое под защитой человека, который ее любит?

– Извините, доктор Мэтьюсон, я был бы рад дать возможность всем без исключения доживать свои дни в мире и покое, но кто-то лишил этой возможности Джорджа Лассера.

– Эстель Лассер не убивала своего мужа, если вы это предполагаете.

– Никто и не утверждает, что это сделала она.

– Тогда почему вас интересует ее состояние? Она ничего не соображает с сентября 1939 года, когда Тони уехал... – Мэтьюсон резко оборвал самого себя. – Не имеет значения, – сказал он. – Уходите, сэр. Прошу вас мне не мешать.