Крылатый воин - Александр Васильевич Чернобровкин

рывок к надстройке. Привязанный сзади к ремню саквояж шлепает меня по заднице. Присаживаюсь под иллюминатором каюты Аристотеля Онассиса, прислушиваюсь. Звуки доносятся только с берега. Я встаю и, двигаясь бесшумно, перемещаюсь на правый борт, который повернут в сторону открытого моря. Проходя мимо прямоугольных иллюминаторов, расположенных парами, толкаю их внутрь. Заперт-заперт. Заперт-нет! Четвертый прикрыли, но не прихватили «барашками». Изнутри несет запахом дыма от кубинских сигар, которые обожает богатый грек. Куба пока что свободная страна по южно-американским меркам. Это когда въезд-выезд открыт, а всё остальное по понятиям.

Надеваю тонкие кожаные перчатки, закидываю внутрь саквояж, залезаю сам, прикрываю иллюминатор, прихватив на один «барашек». Так не откроешь снаружи, а изнутри легко и быстро. Откуда-то снизу доносятся музыка и голоса. Вроде бы по телевизору показывают варьете. Наверное, все, кто оставлен присматривать за яхтой, сидят перед «ящиком», который для них в диковинку. Со мной как-то работал парень из Архангельской глубинки, который в первый раз увидел телевизор в начале восьмидесятых, когда попал служить срочную на военно-морской флот. Устроившись потом работать матросом в торговый флот, в свободное от вахты время смотрел все передачи подряд, даже на шведском или финском языке, когда прижимались к их берегу и советские каналы не ловились.

Подсвечивая фонариком, перехожу в кабинет. Картина с мазней на защелке, расположенной у левого нижнего угла, которую не сразу нашел. Поворачиваю ее нутром наружу. Там тоже авангардный шедевр — «Светло-коричневый прямоугольник». Автор неизвестен. Скорее всего, подельник Малевича.

Я достаю стетоскоп, приступаю к работе, кропотливой, скучной. Поворот диска замка — щелчок — записал показания. Следующим поворот… Лист бумаги заполняется цифрами. Отработав все варианты, снимаю стетоскоп, перехожу за стол, на котором стоит большая коробка сигар «Виллар и Виллар», строю графики, записываю цифры. Прямо не взлом сейфа, а задача по начертательной геометрии. Порядок цифр мне известен, поэтому быстро набираю код, слушая через стетоскоп. Есть подвижка внутри, механический замок разблокирован. С ним было больше возни. Я потренировался на собственном сейфе, у которого такой же замок. Когда делаешь это в расслабленной обстановке, получается запросто. Ночью при плохом освещении и каком-никаком напряжении получается хуже. Я все-таки справился с ним, выматерившись всего раз пять. Теперь был самый интересный момент: увез заначку Аристотель Онассис или нет?

Таки оставил. Пачки купюр были сложены аккуратно. Большую часть составлялиамериканские доллары сотенными купюрами в ленточках банка «Чейз национальный». Всего девяносто шесть целых пачек и одна разобранная почти полностью. Кроме них восемь пачек английских пятидесятифунтовок, семь — французских десятитысячных, четыре — пятитысячных, две и третья початая — тысячных и одна бледно-фиолетовых аргентинских тысячных с мужиком в мундире времен Наполеона, о курсе которых я понятия не имел. Подозреваю, что не очень высокий, раз дело пошло на тысячи. Забрал всё. Я ведь типа мститель, подосланный «недопонимающими бизнесменами».

168

А Монблан и с самолета видно здорово. Я лечу на высоте четыре тысячи метров. Гора выше метров на восемьсот. Заснеженные, холодные, безжизненные пики. Никогда не понимал альпинистов. Бессмысленные рекорды, бессмысленные смерти. Эту бы энергию да мирных целях. Лучше бы тоннели в горах рыли.

От Канн до Лозанны триста тридцать километров по прямой. Мой самолет преодолевает это расстояние за полчаса. Плюс минут десять на взлет-посадку. Хорошо иметь такое транспортное средство. Сказал жене, что поехал полетать немного, а сам смотался за две заграницы. Пока не надо никаких предварительных уведомлений. Лети, куда хочешь. Может быть, на границе со странами, поверившими в социализм, все сложно, а внутри Западной Европы никаких проблем.

Женева остается слева. Она ближе на тридцать километров, но не хочу туда лететь. Не удержусь и загляну посмотреть, как живет моя бывшая жена и дети. Представляю, как старушка Моник удивится, увидев меня, вечно молодого. Наверное, примет за моего сына или внука. Была у меня мысль наведаться к ней и рассказать, что я попал в тюрьму, там сошелся с другой, которая в двадцать третьем году родила сына, сумевшего сбежать из СССР. Интересно, помогла бы ему материально? Впрочем, я не поставлю ее перед непростым выбором.

На карте почти в центре Лозанны отмечен муниципальный аэродром Блешерет. Я связываюсь с диспетчером на французском языке, сообщаю данные о самолете, запрашиваю добро на посадку. Кантон Во, центром которого является Лозанна, франкоязычный. Диспетчер спрашивает о цели прилета. Отвечаю, что деловая встреча. В принципе, так оно и есть. Я привез им деньги, целый саквояж.

— Нужен ангар для стоянки? — спрашивает диспетчер, явно немолодой мужчина.

— Нет, — отвечаю я. — Постараюсь управиться за два-три часа и улететь.

— Хорошо. Взлетная полоса свободна, заходите на посадку, — разрешает он.

Не думаю, что сюда прибывает более пяти самолетов в сутки. Из них, наверное, четыре — почтовые. Взлетная полоса бетонная и в хорошем состоянии. Здесь не было войны. Мужчина-сигнальщик в красной безрукавке поверх серой форменной рубашки с коротким рукавом показывает мне белыми флажками место для стоянки.

— Где здесь можно поймать такси? — спрашиваю у него, выбравшись из самолета.

— На площади возле пассажирского терминала иногда стоят, — отвечает он и спрашивает в свою очередь: — Заправляться будете?

— Нет, — отказываюсь я. — Топлива хватит еще на раз слетать сюда.

На площади возле двухэтажного унылого пассажирского терминала стояло темно-синее такси марки «бмв» довоенной модели. Будущий лидер автомобильной индустрии сейчас в загоне. То, что оказался в советской зоне оккупации, было раздербанено, а здания взорваны, чтобы не достались американцам, если начнется Третья мировая война. То, что оказалось в американской зоне оккупации, восстановили, но сперва запрещали выпускать что-либо близкое к военной продукции. Только три года назад продемонстрировали первый послевоенный автомобиль модели «бмв-501». Я повелся на название, но, когда увидел автомобиль в автосалоне в Марселе, хмыкнул и ушел. Это был не «бумер», а слабосильный рындван.

— Какой у вас в городе лучший банк? — спросил я, сев на заднее сиденье такси.

— Наш, кантонный, — ответил парень лет двадцати трех с сонным лицом.

Видимо, бестолку ждать клиентов возле аэропорта было для него приятным времяпровождением.

— Поехали туда, — распорядился я.

«Банк кантонный Водуаз» выглядел солидно для такой маленькой административной единицы. Водуаз — второе название Во. Три этажа, причем первый очень высокий и с арочными окнами, и мансарда. Вход монументальный, на танке можно заехать. Подозреваю, что именно это и предполагал сделать архитектор, правда, не знаю, по какой причине. Швейцарские банки своих на бабло не кидают. Внутри никакой охраны, тихо и чинно.

Белобрысый молодой человек в черном костюме и зеленом — цвет банка — галстуке поприветствовал меня, спросил:

— Чем мы можем помочь?

— Хочу открыть