Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

— Мама! — крикнула Ракель, пытаясь освободиться. «Пустите меня, что вы сделали с мамой!»

— Подведите ее поближе, — велел Лав, смеясь. При свете фонаря Ракель увидела обезображенное, с затекшими, подбитыми глазами лицо матери. «Нет! — крикнула девушка, и увидев, что делает капитан — потеряла сознание.

— Нет! — громко, во весь голос повторила Ракель, царапая ему лицо, раздирая его до крови, кусаясь. «Нет, нет!»

Питер зашел на кухню, и, устало привалившись к косяку двери, сказал: «Господи, если бы у меня кто-то так вел счетные книги — уволил бы без выходного пособия. И ведь я еще не все проверил, уже глаза слипаться стали. А где все?

Мэри сняла с очага горшок с кашей и сказала: «Садись. Все спят уже, Полли и донья Ракель на огородах наработались, дети — с Цезарем набегались».

— А почему дверь открыта была? — поинтересовался Питер, берясь за ложку.

— Я за солониной тебе выходила, в амбар, — ответила Мэри и вдруг замерла с ножом в руках:

«Погоди, она уже была открыта, я еще подумала — дети забыли засов наложить, когда с реки пришли».

— Дай-ка свечу, я закрою, — велел Питер и вдруг, посмотрев на хлеб, застыл: «Это откуда?»

— Из его муки, — пожала плечами Мэри. «Еще из Старого Света, там у него половина амбара мешками забита. Он общину каждый день хлебом кормил, поэтому они, — женщина горько усмехнулась, — они так его и любили».

— О нет, — медленно проговорил Питер, — не поэтому, Мэри. Кто ел этот хлеб?

— Только донья Ракель, — недоуменно проговорила женщина. «Она еще хвалила, говорила, у них в Мехико такого нет».

— Черт, черт, черт! — Питер отдал ей свечу и велел: «Пойди, посмотри, где она — в своей ли комнате. Я пока хлеб в очаг кину».

— Да что с ним не так? — удивилась Мэри, обернувшись на пороге кухни.

— Это смерть, — коротко ответил ей брат, глядя на темную, с румяной корочкой буханку.

Он отряхнул руки — пламя в очаге взвилось вверх, — и услышал спокойный голос Мэри:

«Питер, ее нет. Одежда сложена, она в одной рубашке ушла. Должно быть, когда я Энни укладывала».

— Бери свой пистолет, и пойдем, — приказал Питер, принимая у нее свечу. На дворе он поднял подсвечник повыше: «А вот и ее следы, она босиком убежала».

— К церкви ведут, — сказала Мэри, поднимая пистолет. «Да что там в этом хлебе, Питер?».

— Антонов огонь, — вздохнув, ответил брат.

— То зерно, которое вы здесь собрали, было чистым, а потом, как вы его съели, и вы перешли на старую муку — все и началось. Я сегодня проверил в совете — там нет ни одного старика, а зрение у всех уже упало. У людей трясутся руки, лицо дергается, к ним дьявол является по ночам — все сходится. А мука ржаная, не видно. Была бы пшеничная, — хоть бы кто-нибудь, да насторожился, у нее был бы красноватый цвет».

— Я слышала о таком, в Копенгагене, — Мэри тихо выругалась. «Бедная донья Ракель, она же никогда не ела ржаного хлеба, неудивительно, что она сразу заболела. А нам с Энни он хлеба не давал, Питер».

— Ты носила, а Энни он хотел взять себе в жены, ему не с руки было вас травить, — Питер остановился на церковном дворе и прислушался.

— Ты думаешь, он знал? — спросила Мэри. «Ну, о муке?»

— Если и не знал сначала, то, как только люди стали заболевать — понял. И кормил их ядом все это время. Мерзавец, какой мерзавец! — Питер покачал головой.

— Нет! — раздался отчаянный женский крик из церкви. Питер, побледнев, прицелился и велел Мэри: «Стреляй туда же, куда и я, сейчас этот засов слетит».

Запахло порохом, пули вонзились в толстую, деревянную дверь, и Питер, толкнув ее плечом, поднял пистолет, и тихо велел: «А ну поднимайтесь, кузен Майкл!».

Испачканное кровью, расцарапанное лицо уставилось на него, и священник, завыл, вращая глазами: «Антихрист, Антихрист!»

— Оставьте эти сказки для вашей общины, кузен, — Питер поморщился и, пройдя в церковь, приставил пистолет к его затылку. «Пойдемте, я вас сейчас запру в здании совета, — вы ведь даже о камере позаботились, с решетками, — и поговорю с вами, о том, о сем».

Мэри встала на колени у тела девушки — Ракель лежала ничком, уткнувшись лицом в деревянный пол, и тихо сказала: «Питер, посмотри, он ее душил. Синяки на шее. Бедная, бедная девочка».

Она тихонько потормошила Ракель и та, очнувшись, пробормотала что-то.

— Все хорошо, — ласково сказала Мэри. «Все хорошо, милая».

— Где я? — недоуменно оглянулась девушка и тут же густо, ярко покраснела: «Сеньор Питер!

Моя рубашка, сеньора Мэри, дайте мне, пожалуйста, мою рубашку!».

— Да он и не видел ничего, — шепнула Мэри, накрывая белую спину рубашкой. «Тут ведь темно. Вы отдышитесь, и пойдем домой. Я разбужу сеньору Полину, мы вас полечим, и потом ляжете спать».

— Ну, предположим, кое-что я все-таки видел, — усмехнулся про себя Питер, подталкивая кузена пистолетом. «И хотел бы увидеть еще раз. Много раз. Всю жизнь хочу на это смотреть».

— Вот что, дорогой мой преподобный отец, — жестко сказал он, выйдя во двор. «Одно движение — и я стреляю. Обычно в спину я этого не делаю, но ради вас могу изменить своим правилам, понятно?».

Майкл молчал и Питер, вздохнув, посмотрев на черное, затянутое тучами небо, велел:

«Шевелитесь!». С океана дул свежий, восточный ветер, пахло солью, и Питер вдруг подумал:

«Завтра схожу на берег, я там какие-то цветы видел, маленькие, соберу и принесу ей. Хоть они и невидные — а все равно, пусть девочка порадуется».

Питер невольно улыбнулся, и повел кузена к зданию совета.

В открытые ставни вливался теплый, почти весенний воздух. Питер обвел глазами членов совета и сказал: «Вот, господа. Зачитать вам показания его преподобия еще раз или все понятно?».

В тишине был слышен веселый лай Цезаря и крик Александра: «Энни, ну скорей же! Пора уже сети вытаскивать, скоро и обед».

— Показания написаны его рукой и подписаны им же, — неизвестно зачем добавил Питер, глядя на свернутые листы бумаги, что лежали в центре стола. «Ну да, впрочем, вы видели».

— А как же отродье дьявола? — упрямо спросил мистер Брамли. «Да хоть у своего племянника, Александра, спросите, мистер Кроу, — это ведь он его из реки выловил».

Питер вздохнул. «Мистер Брамли, поскольку этого тела уже нет, — вы его благополучно сожгли, — то ничего вам сказать не могу. Однако вы сами знаете — ребенок может быть мертворожденным, особенно с такими уродствами. Ничего сверхъестественного я здесь не вижу. Разумеется, — он поднял бровь, — я распорядился сжечь всю отравленную муку».

— Но мы, же будем голодать! — вскричал кто-то.

— Не будете, — Питер вздохнул и посмотрел на истрепанный рукав своей льняной рубашки.