Театр для теней. Книга 1 - Наталия Аникина

— Она? — вскочил Ирсон. — Аниаллу? — Он буквально поперхнулся этим словом.

— Она собиралась сказать тебе. Я только удивляюсь, что не сказала раньше, — пожал плечами Анар.

— Быть такого не может… И как же…

— А никак. Отметить это как факт и больше не думать об этом. А если думать, то только в связи с угрозой её жизни… или с другими, не повседневными вещами, — хорошо понимая, что сейчас творится в душе Ирсона, поделился собственным опытом Анар.

— Погоди, а остальные сианай, они — тоже?

— Да. И сколько их всего ни Аниаллу, ни другие Тени не знают.

— А как они… друг с другом?

— Как отдельные существа: одна может не знать то, что известно другой, и способности, и характеры у них разные. Но главной среди них нет. Только сама Аласаис над ними.

— Мать моя танайская жрица… Я увещевал воплощение Аласаис! Идиот.

— Ты зря так думаешь. Она очень ценит твою дружбу и твои советы. — Анар поймал недоверчивый взгляд таная и воскликнул: — Ирсон, она не притворяется! Она такая, какой ты её знаешь… А как при этом она может быть ещё и воплощением Аласаис, я сам с трудом понимаю. — Он помолчал. — Хотя, знаешь, в ней иногда что-то такое проскальзывает… что жуть берёт.

— В вас обоих… проскальзывает, — пробормотал танай. — Ты то хоть, я надеюсь, не чьё-нибудь воплощение?

— Нет, я — просто я, слава Веиндору — или кого там полагается за это славить?

— И всё из-за бешеных харнианцев и какой-то девчонки, — ворчала Шада следующим утром, когда собранная, бодрая Аниаллу и её немногочисленные провожатые собрались в холле у большой лестницы. Сианай, понимая, что служанка говорит это в сердцах, пропускала её бормотание мимо ушей.

— Позаботься о её родителях и о себе тоже, — проговорила она, обнимая Шаду.

— Я предпочла бы заботиться о тебе, госпожа, — всхлипнула та, отвечая на её объятие.

— Со мной всё будет в порядке, а тебе лучше остаться — иначе кто расскажет мне все последние сплетни, когда я вернусь? — Сианай улыбнулась, мягко высвободилась из чёрных рук и направилась к Теоле.

— Если я хоть что-то узнаю, то немедленно свяжусь с тобой. Я найду как. И если Кеан что-то задумает — тоже, — вместо прощания заверила её подруга (такой серьёзной Аниаллу не видела её ни разу в жизни). — И не смей волноваться за нас! — приказала Теола и коротко, по-деловому прижалась щекой к её щеке. — Мы уже поняли, как здесь дела делаются, не пропадём!

Тут уж сама сианай не удержалась и сгребла подругу в охапку. К её удивлению, в этот момент Шада проделывала нечто подобное с Браем. Но когда чуткий слух алайки уловил, что её верная служанка прошептала на ухо харнианцу, всё стало на свои места.

— Если с ней хоть что-то случится, то лично тебе ледяную тюрьму на Хииле до скончания дней я гарантирую, — промурлыкала Шада.

Алу подхватила Брая под руку, забросила на плечо рюкзак, и, махнув всем на прощание, и вытолкала ошарашенного харнианца за дверь. Теола и Ирера медленно вышли следом. За их спинами Шада всхлипнула в мягкий живот Меори…

Но вопреки впечатлению, которое сложилось у всех, кому в этот день довелось увидеть её, с мрачным видом бредущую по коридорам замка, Шада и не думала горевать, сидя в опустевших покоях своей взбалмошной госпожи. Она уже не только смирилась с отбытием Аниаллу, но и поняла, какую чудесную выгоду может из него извлечь.

Отъезд хозяйки развязывал Шаде руки, давно чесавшиеся воспользоваться многочисленными связями Аниаллу и «приставить к делу» всех тех, кому та помогла в бытность свою тал сианай. Шада просто смотреть не могла, как сейчас, в трудный для её народа и для неё самой момент, Аниаллу умудряется пренебрегать своим «золотым запасом» — то ли просто по легкомыслию, то ли из-за излишней щепетильности.

А ведь почти все эти «спасённые» были теперь существами могущественными и стали бы, без сомнения, ценными союзниками в любом задуманном ею предприятии — хотя бы в той же охоте на харнианцев в Бездне.

Запершись в своём кабинете, не уступающему по роскоши спальне, Шада, вся в предвкушении, уселась, поджав ноги, на кожаные подушки приземистого, широкого, дирхдаарской работы кресла под огромным портретом своей хозяйки и трёх её отцов. Её окружал суровый строй шкафов, забитых книгами и бесценными тетрадями, содержащими описание всех миссий Аниаллу, подробное настолько, насколько это было возможно, учитывая, что служанке ни разу не удалось её сопровождать; а также собственные наблюдения Шады, интересовавшейся без преувеличения всем, до чего она только могла дотянуться. А дотягивалась она до очень многого, и даже Аниаллу вряд ли до конца представляла, насколько глубока осведомлённость её горничной и кухарки в тайной жизни Энхиарга…

Перебрав бумаги, скопившиеся за вчерашний, проведённый в сборах и волнениях день, она приготовила стопку чистых листков и развернула маленький свиток, содержащий имена всех тех, кого она собиралась вовлечь в задуманное дело, и лишь сегодня утром, после десятков исправлений и дополнений, наконец-то переписанный начисто. И, надо сказать, доведись Аниаллу увидеть его, она немало удивилась бы выбору Шады. Служанка же, в чьей голове уже многие недели все эти существа вели битву за честь попасть в список, теперь сама была готова отстаивать право числиться в нём каждого из «победителей».

Две особы, чьи имена красовались на первой строке, не нуждались ни в какой защите. Диреллея и Канирали имели на то неоспоримое право: едва ли кто-то из бывших подопечных Аниаллу был обязан ей больше и любил её сильнее, чем эти двое. Имя Диреллеи значилось первым потому, что Шада посчитала более простым привлечь на свою сторону импульсивную эльфийку, чем спокойную, рассудительную Кани. Ей достаточно будет описать Диреллее ситуацию, сложившуюся между Кеаном и Аниаллу, и та, памятуя собственные обиды, непременно примчится в Бриаэллар поддержать подругу.

Ей нужно было очень точно подобрать слова, чтобы показать эльфийке всю тяжесть положения Алу и в то же время не возбудить в ней желания немедленно оторвать Кеану голову. В поисках вдохновения Шада повернулась к застывшей на холсте четвёрке, двоих из которой она почитала своими учителями. Потом, найдя себя всё-таки недостаточно воодушевлённой, открыла стоящую перед ней массивную шкатулку, где лежали, с огромным трудом отысканные и выкупленные ею, драгоценности матери, разошедшиеся по рукам, после того как ту продали в рабство, и положила ладонь на прохладные камни. Несколько мгновений она гладила подрагивающими пальцами кольца, ожерелья и серьги, которые так ни разу и не отважилась надеть, а потом решительно захлопнула резную крышку и взялась за перо.