Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

Венецию Тридентину (сентябрь 1786 года), было мягким и светлым воздухом, который «придавал изысканное наслаждение простому существованию, даже бедности».1 И еще — о беззаботной жизни: «жители всегда на улице и в своем легкомыслии не думают ни о чем», кроме как о жизни. Он думал, что плодородная земля должна легко обеспечивать скромные потребности этих простых людей; однако бедность и отсутствие санитарных условий в небольших городах привели его в ужас.

Когда я спросил официанта, где находится определенное место, он указал вниз во двор: «qui abasso puo servire.» «Dove?» спросил я. «Da per tutto, dove vuol», — был дружелюбный ответ…Преддверие и колоннады все испачканы грязью, ибо все делается самым естественным образом.2

Сенсорная адаптация постепенно примирила его.

Венеция наслаждалась своим приятным упадком. Около 1778 года Карло Гоцци с праведным преувеличением описывал то, что казалось ему всеобщим распадом нравов:

Зрелище женщин, превращенных в мужчин, мужчин, превращенных в женщин, и мужчин, и женщин, превращенных в обезьян; все они погружены… в вихрь моды; развращают и соблазняют друг друга с готовностью гончих по следу, соревнуются в своих похотях и губительной расточительности…. возжигают фимиам… Приапу.3

В 1797 году он возложил вину за крах на философию:

Религия, этот спасительный ограничитель человеческих страстей… стала посмешищем. Я не могу не верить, что виселица приносит пользу обществу, являясь инструментом для наказания преступлений и отпугивания потенциальных преступников. Но наши новомодные философы осудили виселицу как тиранический предрассудок и тем самым во сто крат умножили убийства на дорогах, грабежи и акты насилия.

Было объявлено затхлым и варварским предрассудком держать женщин дома для присмотра за сыновьями и дочерьми… для домашней работы и экономии. Женщины тут же бросились на улицу, как вакханки, с криками: «Свобода! Свобода!». Улицы кишели ими… А они тем временем предавались модам, легкомысленным изобретениям… развлечениям, амурам, кокетствам и всякой чепухе… У мужей не хватало мужества противостоять этому разрушению их чести, их имущества, их семей. Они боялись, что их заклеймят этим страшным словом «предрассудок»… Добрая нравственность, скромность и целомудрие получили название предрассудков…Когда все так называемые предрассудки были изжиты…появилось множество великих и замечательных благословений:… нерелигиозность, отмена уважения и почитания, отмена правосудия… поощрение и порицание преступников, разгоряченное воображение, обостренные чувства, животность, потворство всем похотям и страстям, непомерная роскошь… банкротства… прелюбодеяния».4

Но, конечно, основными причинами упадка были экономические и военные; у Венеции больше не было богатства, чтобы защищать свое былое могущество. Напротив, ее соперница, Австрия, настолько окрепла в людях, что командовала всеми сухопутными подходами к лагунам и вела некоторые из своих кампаний на территории нейтральной, но беспомощной республики.

9 марта 1789 года во главе правительства был избран Лодовико Манин — последний из 120 дожей, которые управляли Венецией с внушительной преемственностью с 697 года. Он был человеком с большим богатством и малым характером, но бедность и мужество не смогли бы предотвратить его трагедию. Четыре месяца спустя пала Бастилия, религия свободы захватила воображение Франции, а когда она пришла с легионами Наполеона, то под своим знаменем и в экстазе охватила почти всю Италию. На основании того, что австрийские войска использовали венецианскую территорию, и обвинения в том, что Венеция тайно помогала его врагам, победоносный корсиканец, опираясь на восьмидесятитысячную армию, навязал королеве Адриатики временное правительство, продиктованное им самим (12 мая 1797 года). В этот день дож Манин, уходя в отставку, отдал свою государственную шапку санитару, сказав ему: «Забери ее, она нам больше не понадобится».5 Через несколько дней он умер. 16 мая французские войска заняли город. 17 октября Бонапарт подписал в Кампоформио договор, по которому Венеция и почти все ее территориальные владения переходили к Австрии в обмен на австрийские уступки Франции в Бельгии и на левом берегу Рейна. Прошло ровно одиннадцать столетий с тех пор, как первый дож был избран для управления и защиты лагун.

Парма была испанским протекторатом, но ее герцог, дон Фелипе, сын Филиппа V и Изабеллы Фарнезе, женился на Луизе Елизавете, дочери Людовика XV; он перенял ее дорогие привычки и превратил свой двор в миниатюрный Версаль. Парма стала центром культуры, в которой весело смешались космополитические уклады. «Мне казалось, — говорил Казанова, — что я больше не в Италии, ибо все вокруг было как будто по ту сторону Альп. Я слышал только французский и испанский, на котором говорили прохожие».6 Просвещенный министр, Гийом дю Тилло, провел в герцогстве стимулирующие реформы. Здесь производились лучшие ткани, кристаллы и фаянс.

В Милане началась промышленная экспансия, скромно предвосхитившая его экономическое превосходство в современной Италии. Австрийское правление дало волю местным способностям и предприимчивости. Граф Карл Йозеф фон Фирмиан, губернатор Ломбардии, сотрудничал с местными лидерами в улучшении управления и уменьшил деспотическую власть феодальных баронов и муниципальных олигархов. Группа экономических либералов во главе с Пьетро Верри, Чезаре Бонесана ди Беккариа и Джованни Карли приняла принципы физиократов, отменила налоги на внутреннюю торговлю, покончила с фермерством и распределила бремя налогов, облагая церковную собственность. Текстильная промышленность росла, и в 1785 году она насчитывала двадцать девять фирм, работавших на 1384 ткацких станках. Земля была обследована, государство финансировало ирригационные проекты, крестьяне работали с желанием. За двадцать один год между 1749 и 1770 годами население герцогства выросло с 90 000 до 130 000 человек.7 Именно в этот период миланского ликования община построила Театр Ла Скала (1776–78 гг.), вмещающий 3600 зрителей в окружении дворцовых декораций и предлагающий помещения для музыки, бесед, еды, игры в карты и сна, а также, в довершение всего, резервуар с водой, предназначенный для тушения любого пожара. Здесь Чимароза и Керубини одерживали оглушительные победы.

Это был героический век Корсики. Этот гористый остров уже был насыщен историей. Фокеи из Малой Азии основали здесь колонию в 560 году до нашей эры. Их завоевали этруски, их завоевали карфагеняне, их завоевали римляне, их завоевали византийские греки, их завоевали франки, их завоевали мусульмане, их завоевали тосканские итальянцы, их завоевали пизанцы, их завоевали генуэзцы (1347). В том веке две трети населения погибли от Черной чумы. Под властью генуэзцев корсиканцы, измученные мором и пиратскими набегами, лишенные возможности занимать важные должности и обложенные непосильными налогами, погрузились в полузависимость, в которой жестокие вендетты были единственным уважаемым законом. Периодические восстания проваливались из-за междоусобной вражды