Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

третьего мая» — отряд французских стрелков, казнящих испанских пленных; ничто в творчестве Гойи не впечатляет так, как контраст ужаса и неповиновения в центральной фигуре этой бойни.

По-прежнему пенсионер, но уже не фаворит при дворе, Гойя, овдовев, замолчав и оглохнув, удалился в мир своего искусства. Возможно, в 1812 году он создал самую сильную из своих гравюр — «Колосс». 125-Геркулес с лицом Калибана, сидящий на краю земли, Марс, отдыхающий после победоносной войны. С 1810 года он рисовал небольшие эскизы, которые позже гравировал и печатал, и которым дал название «Роковые последствия кровавой войны Испании с Бонапартом и другие капричос». Он не решился опубликовать эти восемьдесят пять рисунков; он завещал их своему сыну, а тот продал их Академии Сан-Фернандо, которая опубликовала их в 1863 году под названием Los Desastres de la Guerra.

Эти зарисовки — не обычные батальные сцены, которые маскируют убийство под героизм и славу; это моменты ужаса и жестокости, когда хрупкие ограничения цивилизации забываются в экстазе конфликта и опьянении кровью. Здесь горят дома, рушатся на своих обитателей; женщины бросаются в бой с камнями, пиками или ружьями; женщин насилуют; мужчин привязывают к столбам перед расстрельными командами; мужчинам отрезают ноги, руки или голову; солдат отрезает мужчине гениталии;126 трупы, насаженные на острые пни или сучья деревьев; мертвые женщины, все еще прижимающие к груди младенцев; дети, с ужасом взирающие на расправу над своими родителями; мертвецы, брошенные в ямы; стервятники, пирующие на человеческих трупах. К этим картинам Гойя добавил сардонические подписи: «Вот для чего ты родился»;127 «Это я видел»;128 «Это случилось вот так»;129 «Хоронить мертвых и молчать».130 В конце Гойя выразил свое отчаяние и надежду: В № 79 изображена женщина, умирающая среди могильщиков и священников, и надпись гласит: «Истина умирает»; а в № 80 она излучает свет и спрашивает: «Воскреснет ли она?»

5. Decrescendo

В феврале 1819 года он купил загородный дом на другом берегу Мансанареса. Дом был затенен деревьями, и хотя он не мог слышать музыку ручья, окаймлявшего его, он чувствовал урок его спокойного существования. Соседи называли его дом La Quinta del Sordo, Дом глухого. Поскольку Хавьер женился и завел отдельное хозяйство, Гойя взял с собой донью Леокадию Вайс, которая служила ему хозяйкой и экономкой. Она была похотливой шлюхой, но Гойя был невосприимчив к ее красноречию. Она принесла с собой двоих детей — мальчика Гильермо и живую девочку Марию дель Росарио, которые стали утешением в угасающей жизни художника.

Он очень нуждался в таком полезном стимуле, ведь его разум был на грани помешательства. Только так можно понять негритянские картины, которыми он покрыл многие стены дома, ставшего его убежищем. Как бы отражая темноту своего сознания, он рисовал в основном черным и белым; и как бы верный неясности своих видений, он не придавал формам определенных очертаний, а использовал грубые мазки, чтобы быстро закрепить на стенах мимолетные образы сновидения. На одной из длинных боковых стен он изобразил «Паломничество Сан-Исидро» — тот самый праздник, который он радостно рисовал в 1788 году, тридцать один год назад; но теперь это была мрачная панорама звероподобных и пьяных фанатиков. На противоположной стене он собрал еще более ужасные фигуры в Шабаше ведьм, грозно поклоняющихся огромному черному козлу как своему сатане и богу-повелителю. В дальнем конце комнаты возвышался самый отвратительный образ в истории искусства — Сатурн, пожирающий свое потомство, — гигант, сжимающий обнаженного ребенка, съев голову и одну руку, а теперь наедающийся другой, брызгая кровью;131 Возможно, это безумный символ безумных наций, пожирающих своих детей во время войны. Это видения человека, одержимого макабрическими фантазиями, и он безумно рисует их, чтобы изгнать из себя и обездвижить на стене.

В 1823 году Леокадия, чья масонская деятельность заставляла ее опасаться ареста, бежала с детьми в Бордо. Гойя, оставшись наедине с безумием, которое он рисовал на своих стенах, решил последовать за ними. Но если бы он уехал без королевского разрешения, то лишился бы официального жалованья, которое получал как pintor de cámara. Он попросил отпуск на несколько месяцев, чтобы поехать на воды в Пломбьер; разрешение было получено. Он завещал Кинта-дель-Сордо своему внуку Мариано, а в июне 1824 года отправился в Бордо, Леокадию и Марию Розарийскую.

По мере приближения к смерти любовь к внуку Мариано стала его главной страстью. Он оформил на мальчика ренту и предложил оплатить расходы, если Хавьер привезет Мариано в Бордо. Хавьер не смог приехать, но прислал жену и сына. Когда они приехали, Гойя обнял их с таким чувством, что упал и был вынужден лечь в постель. Он написал сыну: «Мой дорогой Хавьер, я только хочу сказать тебе, что вся эта радость была слишком большой для меня… Дай Бог, чтобы ты смог приехать и забрать их, и тогда чаша моего счастья будет полна».132 На следующее утро у него пропал голос, а половина тела была парализована. Он пролежал тринадцать дней, с нетерпением ожидая Хавьера, но тщетно. Он умер 16 апреля 1828 года. В 1899 году его останки были доставлены из Бордо в Мадрид и погребены перед алтарем церкви Сан-Антонио-де-ла-Флорида, где 101 год назад он изобразил под куполом боль и горе, радость и любовь испанской жизни.

ГЛАВА XII. Долина, Италия 1760–89

I. ПРОЩАЛЬНАЯ ЭКСКУРСИЯ

Если мы позволим себе еще раз взглянуть на Италию, то увидим, что даже в этой кажущейся сиесте она согрета жизнью: Турин ухаживает за Альфиери, Лукка публикует «Энциклопедию» Дидро, Флоренция вновь расцветает при великом герцоге Леопольде, Милан реформирует право с Беккарией, Павия и Болонья захватывают экспериментами Вольты и Гальвани, Венеция страдает от Казановы, Неаполь бросает вызов папству, Рим втянут в трагедию иезуитов, и сотни рассадников музыки экспортируют оперу и виртуозов, чтобы укротить дикую трансальпийскую грудь. Мы встретим в Италии сотни тысяч иностранцев, приехавших изучать ее сокровища и греться под ее солнцем. Туда, в эту эпоху, Гете, задушенный веймарскими сановниками, приехал, чтобы обновить свою молодость и воспитать свою Музу.

Первое впечатление Гете, когда он спустился с Альп в