Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

Не знаю… Не помню… Кажется, все вокруг заволокло теплым уютным туманом, а боль в животе куда-то исчезла. Кажется, я, благодарная неизвестно кому за это избавление от мучений, глупо улыбнулась в пустоту. Кажется…

Или мне это только пригрезилось?

Может, на самом деле этого не было?

* * *

По всем канонам медицинской науки, после ранения в брюхо и двухчасовой операции, я должна была выйти из комы в состоянии жесточайшей депрессии. Но у меня все не как у людей. А потому, когда очухалась от наркоза, я была в прекраснейшем настроении, хотя и в наидерьмовейшем состоянии. После того, как карлик огрел меня по башке, я чувствовала себя не в пример лучше.

Не спеша открывать глаза, я постаралась припомнить, что же со мной произошло на этот раз. Почему так болит голова? И живот? Опять надо мной потрудился «хозяин»? Кроме того, что долбанул по затылку, добавил еще и в живот? Этого от него можно вполне ожидать. Кулачки он пускает в ход очень охотно.

Впрочем, нет. Карлик тут не при чем. Ведь я же отправила его в кипящий котел. А после этого…

Из-за кулис моей памяти начали не спеша выплывать события последних суток. Оля… Собаки, закопанные в саду… Прогулка по лесной двухколейке через бор… Стычка в деревне… И стычка после деревни…

Я вспомнила. Все вспомнила и решила, что пора открывать глаза. Хуже от этого все равно не будет. Разве что окажется неприятным узнать, что валяюсь в какой-нибудь тюремной больничке. С решетками на окнах и с истоптанным клопами потолком.

Я чуть-чуть приподняла веки и попыталась что-нибудь разглядеть сквозь ресницы. Какой-то сумрачный свет. И более ничего. Нет, так не годится. Кого я боюсь?

И я широко распахнула глаза.

Я находилась в небольшой полутемной палате, и первым, во что уперлась взглядом, был нарядный ночник, подвешенный на стене прямо напротив моей кровати. Рядом с ночником был установлен большой телевизор. Я рядом с телевизором находилось окно, аккуратно забранное белыми вертикальными жалюзи. Слева от кровати была установлена стойка для капельницы, а моя рука была зафиксирована в специальном захвате из мягкого пластика — чтобы, не дай Бог, я, находясь в отключке, не дернулась бы и не вытащила из вены иглу. Интересно, о подобных приспособлениях я даже не слышала. В обычных российских больницах до сих пор привязывают руки больных бинтами к кровати. А я, значит, нахожусь не в обычной больнице. Это открытие меня очень порадовало.

Я перевела взгляд направо и тотчас убедилась в том, что у меня все и правда отлично. Да иначе и быть не могло бы.

Раз у меня такая охрана. Раз у меня такая сиделка… Я улыбнулась, подумав о том, что теперь эта сиделка отведет на мне душу. Потреплет мои и без того слабые нервы. И все же как же я ей была рада!

Справа, впритык к моей кровати, был установлен небольшой медицинский стол, и облокотившись на него, сладко спала Татьяна Григорьевна Борщ. Собственной персоной, как говорится. Прибывшая ко мне, непутевой, из далекого Питера. Как я ей была благодарна! Как сейчас я ее любила.

И как же я ее терпеть не могла там, в Петербурге! На службе. В Организации.

Уж не знаю, что входило в ее прямые обязанности, но в том, что каждый раз при встрече со мной надо испортить мне настроение, Татьяна Григорьевна была просто убеждена. Она шпыняла меня по поводу и без повода, порой выискивая какие-то совершенно нереальные предлоги на то, чтобы сделать мне замечание. Мне она представлялась идеальным образчиком этакой классной дамы, старой девы, тяжело переживающей климакс, а потому всегда готовой, щедро поделиться своим плохим настроением с каждым встречным. Я ни разу не видела, чтобы она улыбалась. Чтобы вообще проявляла хоть какие-нибудь эмоции. Даже внешность ее, казалось, совершенно не располагает к подобному. Костлявое лицо е высокими скулами и хищным носом казалось вылепленным из воска. Сухощавая фигура порой выглядела совершенно бесполой. Даже ухоженные руки с длинными, всегда ярко накрашенными ногтями, казались порой руками убийцы. А может быть, так и было на самом деле? Ведь я ничего про эту даму не знала.

И все-таки, как же я ей сейчас была рада. Она здесь, а значит, про меня не забыли. И все мои неприятности наконец наткнулись на неизбежный хэппи-энд и благополучно рассыпались. Остается лишь вылечить живот. И еще палец… Да, еще палец… Я подняла правую руку, с интересом разглядела гипс на ладони и еще раз вспомнила, как двинула в основание черепа несчастного деревенского мужичка. Который даже, наверное, и не слышал о том, что так легко можно отправить на тот свет человека, не применяя никакого оружия. Неплохо это у меня получилось. Впрочем, все неплохо у меня получилось, если не принимать в расчет маленькие огрехи.

Татьяна Григорьевна глубоко вдохнула и улыбнулась во сне. Впервые я увидела, что она улыбается! И вообще ее хищная физиономия казалась сейчас совсем не такой уж и хищной. И вся она, наряженная почему-то не в белый медицинский, а в обычный цветастый халат, была родной и домашней. И я была совершенно уверена в том, что в больнице она меня, раненую и несчастную, доставать своими придирками не будет. А значит, все будет хорошо.

Когда зашла медсестра проверить капельницу, она, наверное, была непомерно удивлена счастливым выражением моей физиономии. И, конечно, подумала, а не свихнулась ли я от всего пережитого.

Просто я совершенно забыла о том, что жду ребенка. И мне не успела прийти в голову мысль о том, что я могу его потерять.

* * *

— …Но сохранить его не было никакой возможности. К сожалению… — вздохнул старенький седой доктор и, присев рядом со мной на край кровати, положил мягкую теплую ладошку мне на плечо. — Что поделаешь, доченька. Такое случается у многих, даже без вмешательства пуль. Кто-то вообще не может рожать, а тебе, я надеюсь, подобное не грозит. Зашили тебя удачно, так что ребятеночком еще обзаведешься, Да не одним.

— И все же, как это… — отрешенно промямлила я. И больше не могла найти никаких слов.

— Как это, как это… А как то, что кто-то теряет уже родившегося ребенка. Уже выкормленного грудью. Уже научившегося ходить. Говорить. Научившегося любить. И чувствовать. Это как, дочка? Вот здесь и правда трагедия. Хотя я ни в коем случае не умоляю твоей. Но, пойми меня правильно, я очень хочу, чтобы ты скорее забыла об этом. И