Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

что Австрия пойдет на мирные переговоры. Чтобы гарантировать такой исход, французы планируют захватить провинции Венеции и отдать их Австрии в обмен на Ломбардию. Я Вас предупредил об этом, и теперь Венеция должна решить, объединится ли она с Империей в этот последний и решительный час, чтобы отстоять свою независимость, или потеряет ее.

Он перечитал записку, сложил ее и отдал Филиберу.

— Спрячь ее как следует где-нибудь на себе. Убери письменные принадлежности, помоги мне снова лечь и отопри дверь.

Вытянувшись во весь рост, Марк-Антуан лежал некоторое время молча, восстанавливая затраченные силы. Упрек в глазах камердинера заставил его улыбнуться.

— Не смотри на меня так грозно, Филибер. Это надо было сделать. Теперь слушай внимательно. Спрячь это письмо, чтобы никто его не обнаружил. Это опасно. Когда выйдешь сегодня отсюда, отправляйся в Ка’ Пиццамано на Сан-Даниэле. Спроси графа. Встретившись с ним, отдай ему письмо. Ему, и никому другому. Если его не будет дома, дождись его. Ты все понял?

— Да, месье.

— Расскажи ему подробно о моем состоянии и можешь свободно отвечать на любые вопросы, какие он задаст.

Исполнительный Филибер доставил письмо по назначению в тот же день, и оно было сразу же прочитано и графом, и Доменико, который оказался в это время дома.

Капитан вырвался домой при первой возможности, так как сестра вызвала его запиской еще два дня назад. Изотта ежедневно посылала Ренцо во французское посольство узнать, как дела у Марк-Антуана, и вдруг почувствовала, что не может больше в одиночестве нести груз того, что ей открылось. Доменико приехал, так что она могла посоветоваться с ним, к тому же как раз в этот день Ренцо принес ей благую весть, что Марк-Антуан несомненно вне опасности, и тревога ее уменьшилась.

Но негодование на Вендрамина по-прежнему терзало ее, и она поделилась им с братом. Доменико был потрясен, но, при всей своей нелюбви к Вендрамину, отказывался верить, что тот способен опуститься до грязного убийства. Возможно, именно антипатия заставляла его честную натуру не торопиться с осуждением.

— Я узнала, что у них была ссора в октябре и они дрались на дуэли, — сообщила ему Изотта. — Вендрамин был ранен. Ты помнишь, что он две недели болел и не выходил из дому? Это было как раз в то время.

— Я знаю о дуэли, — ответил Доменико. — Но одно дело дуэль, и совсем другое — убийство из-за угла. Хотя понятно, что первое наводит на подозрение о возможности второго. Но в этом нужно еще удостовериться.

— Я думаю, что могу кое-что добавить. Нападение на Марка произошло вечером в понедельник на прошлой неделе. С тех пор мы не видели Леонардо, тогда как до этого он никогда не делал столь долгих перерывов в своих визитах. Тем более неделя такая тревожная, отец нервничает и недоумевает по поводу его отсутствия.

— Вот как? — Это заставило Доменико задуматься. — Но почему…

Изотта прервала его, чтобы добавить:

— Из четырех нападавших Марк ранил двоих, и один из них, как говорят, был главарем. Если выяснится, что у Леонардо рана, причем в левом плече, то, я считаю, это будет доказательством.

— Да, пожалуй.

— Поэтому я и послала за тобой, Доменико. Ты можешь пойти к Леонардо и выяснить это?

— Я сделаю даже больше. Надо разузнать как следует об этой дуэли в октябре. О причинах ее, помимо всего прочего… — Он остановился, испытующе глядя на нее. — У тебя нет никаких предположений насчет причин?

— Мне приходило в голову… — Она запнулась и безнадежно махнула рукой. — Но нет, ничего определенного. Нет, не знаю, Доменико.

— Но что-то неопределенное есть, — понимающе кивнул он и поднялся. — Ну что ж, посмотрим, что мне удастся выяснить.

Он хотел бы поговорить с сестрой кое о чем еще, но решил, что надо сначала довести до конца одно дело, а потом уже браться за другое. Выйдя из будуара Изотты, где они беседовали, он спустился к отцу, чтобы перекинуться с ним парой слов перед уходом.

Граф был в библиотеке с Филибером. Рассказ камердинера не добавил ничего нового к тому, что Доменико узнал от сестры, а письмо, которое он прочел после ухода Филибера, усилило тревогу, охватившую всех патриотически настроенных венецианцев. Ибо пока Марк-Антуан беспомощно лежал во французском посольстве, произошли зловещие события, встряхнувшие всех без исключения и заставившие даже самых беспечных заметить грозовые тучи, появившиеся на политическом небосклоне.

Нерадивость правительства Светлейшей республики и его неспособность оказать необходимую поддержку своим материковым провинциям принесли в конце концов горькие плоды в Бергамо. Подстрекаемые французами якобинцы, не встречая почти никакого сопротивления, захватили оставленное без присмотра кормило власти. Город восстал против Венеции, объявил себя проякобинским, вырастил Древо Свободы и образовал собственное независимое правительство.

Весть об этом вызывающем акте дошла до Венеции еще шесть дней тому назад. Все, начиная с дожа и кончая самыми убогими нищими на набережных, оцепенели от ужаса.

Доменико хотел было обсудить с отцом, охваченным глубокой тревогой, еще одно свидетельство французского вероломства, о котором писал Марк-Антуан, но тут объявили о приходе мессера Катарина Корнера.

Отчаяние читалось не только в тонких чертах его лица, но и во всех изгибах его изящной худощавой фигуры. Он принес новое безрадостное известие: еще один город последовал примеру Бергамо.

Подеста[1216] Брешии, спасая свою жизнь, прибыл в Венецию в крестьянском платье и сообщил дожу, что Брешия тоже провозгласила независимость, установила символическое Древо Свободы и, в насмешку над Венецией, посадила у его подножия закованного в цепи льва святого Марка.

— Итак, наступил час расплаты за слабость нашего руководства, — заключил Корнер. — Республика разваливается на глазах.

Слушая речь инквизитора, в отчаянии напрягавшего свой тихий голос, граф потрясенно смотрел перед собой невидящим взглядом. Необходимо срочно навести порядок, думал он, прежде чем эта якобинская зараза поразит и другие подвластные Венеции города. Если сенат окажется неспособным решить этот вопрос, надо будет созвать Большой совет, и вся патрицианская верхушка должна будет взять на себя ответственность.

Наконец граф очнулся и проговорил страдальческим и сердитым тоном:

— Можем ли мы рассчитывать на героизм венецианцев после всех совершенных нами ошибок, упущенных возможностей, постоянной эгоистичной слабости нашей политики? Если не можем, то остается только смириться с крушением республики, прошедшей славный тысячелетний путь. Взгляните на это.

Он вручил инквизитору письмо Марк-Антуана.

Прочитав письмо, Корнер спросил дрогнувшим голосом, откуда оно пришло.

— Из надежного источника. От Мелвилла. — Граф печально улыбнулся. — Вы сделали поспешный вывод, что он бежал, узнав о предстоящем аресте, и я, проявив в тот момент слабость, согласился, что это возможно. Но теперь мы