Меч Шаннары - Терри Брукс

Усталый рассудок Флика начал быстро перебирать самые маловероятные возможности. Он должен найти Шеа; все остальное в этот момент перестало быть для него столь важным. Когда Менион отправлялся предупредить города Каллахорна о надвигающейся опасности, некому больше стало помочь Шеа. Даже Алланон, казалось, исчерпал все свои безграничные возможности. Но Эвентин мог знать что-то новое о судьбе Шеа, и только Флик мог сейчас ему чем-то помочь.

Дрожа от касаний холодного ночного воздуха, он смахнул с лица дождевую влагу и в немом изумлении всмотрелся в туман. Как ему могла прийти в голову мысль вернуться? Он балансировал на самом краю паники и изнеможения, не прикладывая больше никаких усилий для того, чтобы удержаться. Однако ночь благоприятствовала ему — темная, туманная, непроглядная. За оставшееся у них короткое время такой возможности могло больше не представиться, а воспользоваться ей сейчас мог только он. Это безумие, безумие! — в отчаянии подумал он. Если он вернется туда, если в одиночку попытается освободить Эвентина‡ его убьют.

И все же он внезапно решил, что должен поступить именно так. Он всерьез заботился о судьбе Шеа, и только пленный эльфийский король мог рассказать ему, что случилось с его пропавшим братом. Он прошел в одиночку трудный путь, провел двадцать четыре мучительных часа, скрываясь и стараясь уцелеть во вражеском лагере, где только случайность могла спасти его. Он даже пробрался в командирскую палатку троллей, найдя там великого короля эльфийского народа и передав ему свое краткое послание. Возможно, на его стороне все это время был слепой случай, чудесный и ускользающий, но все же, мог ли он сейчас бросить свое дело, зайдя уже так далеко? Он слабо улыбнулся своим героическим мыслям, неудержимому стремлению к подвигам, на которое раньше успешно не обращал внимания, но теперь оказался порабощен им и, несомненно, вскорости докажет миру, что героя из него не получится. Замерзший, усталый, черпающий последние физические и душевные силы, он тем не менее шел на этот главный риск только потому, что волей обстоятельств оказался в этом месте и в это время. Он один. Вот поразился бы Менион Лих, увидев меня сейчас, с мрачной иронией подумал он. В то же время он был совсем не прочь, чтобы горец вдруг оказался рядом и поделился с ним каплей своей неиссякающей отваги. Но Мениона рядом не было, а время быстро уходило.

Тогда, словно во сне, он отправился обратно, сквозь спящий лагерь и клубящийся туман, и вскоре пригнулся, затаив дыхание, в считанных ярдов от огромной палатки матуренов. По его разгоряченному лицу маленькими ручейками стекали капли дождевой влаги и его собственного пота, впитываясь в промокшую одежду; он неподвижно и безмолвно разглядывал свою цель. В его усталый ум начали закрадываться жестокие сомнения. Прошлой ночью в палатке было страшное существо, служившее Повелителю Колдунов, черный, бездушный инструмент смерти, готовый без колебаний уничтожить любого шпиона. Возможно, он и сейчас находился внутри, терпеливо ожидая именно такой безумной попытки освободить Эвентина. Хуже того, короля эльфов давно могли перевести в другое место‡ Флик решительно отбросил все сомнения и глубоко вздохнул. Он медленно собирался с силами, заканчивая изучать парусиновую палатку, кажущуюся лишь туманной тенью в непроницаемом сумраке. Ему не удалось различить даже силуэтов громадных охранников-троллей. Его рука исчезла под мокрым плащом и вновь появилась, сжимая короткий охотничий нож, его единственное оружие. Он тщательно восстановил в памяти расположение предметов внутри палатки и место, где сидел связанный Эвентин, когда Флик кормил его прошлой ночью. Затем он медленно двинулся вперед.

Флик сжался в комочек рядом с влажной парусиновой стенкой огромной палатки, прижавшись щекой к холодной грубой материи, и долго вслушивался в слабые шорохи, время от времени доносившиеся изнутри. Должно быть, он медлил добрые пятнадцать минут, неподвижной тенью застыв среди тумана и мрака, напряженно вслушиваясь в приглушенный звук тяжелого дыхания, перемежающегося храпом, исходящим от спящих северян. Он быстро обдумал возможность проникнуть внутрь через открытый полог, но вскоре отверг эту идею, сообразив, что оказавшись в палатке, ему, чтобы освободить Эвентина, придется пробираться между множеством спящих троллей. Вместо этого он выбрал ту часть палатки, где за парусиновой стенкой, по его мнению, висел плотный гобелен — именно в этом углу на стуле вчера сидел связанный эльфийский король. Затем, мучительно медленно двигая пальцами, он проколол острием охотничьего ножа влажную парусину и начал резать, сверху вниз, по одному волокну, по крошечной доле дюйма.

Он не знал, сколько времени ушло у него на трехфутовый разрез — в памяти осталось лишь бесконечное движение ножа, полное безмолвие вокруг и страх, что малейший треск рвущейся материи тут же поднимет на ноги всю палатку. Тянулись бесконечно долгие минуты, и ему начинало казаться, что он совершенно один во всем громадном лагере, окутанный черным саваном тумана и ночи, и нигде вокруг него нет ни единой живой души. Никто не приближался к нему — по крайней мере, он ничего вокруг не видел, и звуки северных наречий не тревожили его напряженный слух. Возможно, на эти краткие минуты отчаянного труда он и в самом деле остался один во всем мире‡ Затем перед ним в блестящей парусине раскрылась длинная вертикальная прорезь, распахнутая в немом ожидании, приглашая его войти. Он опустился на четвереньки и с опаской подался вперед, осторожно нащупывая дорогу руками. По ту сторону не оказалось ничего, кроме парусинового пола, сухого и холодного. Он медленно просунул внутрь голову, со страхом вглядываясь в непроницаемую черноту палатки, наполненную дыханием и храпом спящих. Он подождал, пока его глаза привыкнут к этой новой тьме, отчаянно стараясь сдерживать дыхание, дышать ровно и беззвучно; он чувствовал себя ужасно беззащитным, все его тело сейчас торчало из палатки, и любой проходящий мимо мог его заметить.

Его глаза слишком долго привыкали бы к сумраку, а он уже не мог позволить себе быть обнаруженным случайным часовым, поэтому ему пришлось рискнуть и проползти несколько футов вглубь, целиком протиснувшись через отверстие в спасительную тьму палатки. Тяжелое дыхание и храп звучали все так же ровно, и время от времени где-то во тьме раздавался шум сонно ворочающегося тяжелого тела. Но никто не просыпался. Долгие, бесконечные минуты Флик выжидал, скорчившись на полу у самой прорези, мучительно напрягая глаза, чтобы различить в ночном сумраке смутные очертания тел, столов и груд вещей.

Казалось, минула вечность, но наконец он начал различать отдельные темные очертания спящих троллей на полу палатки, плотно закутанных в теплые одеяла. К своему изумлению, он обнаружил, что один из неподвижных силуэтов лежит в считанных дюймах перед его застывшей на четвереньках фигурой. Если бы он попытался пробраться вперед, не дожидаясь, пока его глаза начнут что-то различать в этом мраке, то наткнулся бы на спящего и, несомненно, разбудил бы его. Его с новой силой охватил прежний страх, и мгновение он боролся с нарастающей в душе паникой, требующей немедленно повернуться и бежать. Он чувствовал, как по его скорченному телу под промокшей одеждой стекают струйки пота, прочерчивая тонкие извилистые дорожки по разгоряченной коже, и его тяжелое дыхание становилось все более неровным. В этот момент он сознавал каждое свое чувство, его разум балансировал на грани полного истощения — но позднее ему не удавалось вспомнить ни одно из испытанных тогда чувств. Его память милосердно вычеркнула их, оставив в сознании лишь одну четкую, навечно выбитую картину — спящих матуренов и того, кого он искал. Эвентина. Флик быстро заметил его стройную фигуру, уже не сидящую на деревянном стуле рядом с тяжелым гобеленом, а лежащую на парусиновом полу в считанных футах от замершего юноши. Его темные глаза были открыты и наблюдали за происходящим. Флик правильно рассчитал, где следует резать стенку палатки. Теперь он, бесшумно ступая, приблизился к королю, и его охотничий нож быстро рассек тугие веревки, опутывавшие ему руки и ноги.