Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

– Турецкие или Египетские, мать? – наклонился гигант с квадратными плечами, облачённый в пиджак из изумрудно-зелёного сукна.

– Турецкие, сынок, турецкие.

Не нужен берег турецкий… – у Соснина перехватило дыхание: Клава, пионервожатая, торгует… Сколько морщин! Плохо припудренный посинелый носик, дряблые брыльца в прожилках.

«Евроремонт» – загоралась и гасла, загоралась и гасла неоновая реклама.

И аршинными буквами по шершавой, чудом устоявшей, растрескавшейся стене – «Кухни-Еврокомфорт».

За стеклом крохотного теремка неповоротливый усач водил ножом по сочившемуся жиром многослойному слепку бараньей туши, из оконца одуряюще пахнуло гнилыми помидорами, уксусом. Ну и вонь! Тошниловка! Гигант с квадратными зелёными плечами аппетитно перемалывал многослойный бутерброд могучими челюстями; под защитно-парусиновым, сшитым из армейских плащ-палаток, навесом, который натянули у горы искорёженного бетона, зелёноплечий гигант, не переставая жевать, загадочно бросил. – «Троечку»! Ему откупорили бутылку пива. В сварных решётках из арматурных прутьев, забранных изнутри фанерой или мятыми листами кровельной жести, зияли там и сям пробитые в фанере, жести, крохотные, как бойницы, окошки, в такие в тюрьмах арестантам подаются миски с баландой, тут, однако, наоборот, прохожие торопливо брали из окошек яркие банки, пакетики жвачки, шоколадки в глянцевых обёртках. Между самодельными неряшливыми киосками заблестел ресторан «Камелот», из-за витража поманили высоченные восково-стальные, до зубов вооружённые рыцари в латах, уютно затемнённые выгородки из брёвен и звериных шкур в виде украшенных орудиями пыток средневековых камер с приватными двухместными столами; на столешницах, исполненных из густо отлакированных срезов толстых стволов, горели алые свечи. За ближайшим к стеклу столом подняли рюмки щетинистый толстяк в обвислом свитере и тощий в эффектной, сшитой из разнооттеночных лоскутков, замшевой блузе; пока тощий пил маленькими глотками, толстяк уже прикладывал к тёмно-красным, как кровяная колбаса, губам белоснежную салфетку с рыцарским родовым гербом.

Давно не ел, однако не голоден, – удивился Соснин.

Вдали периодически раздавался грохот, словно взлетал реактивный самолёт, но это падал очередной дом, над бетонными обломками, над железными козырьками торговых конурок взметался пылевой смерч, который деловито разрушал ветер, только в пылу купли-продажи никто ничего не слышал, не видел.

«Петербург Довлатова», – уже не очень-то поражаясь, прочёл Соснин на афише, отклеившийся угол её шуршаще теребил ветерок – ведёт вечер… слово о Довлатове… Тропов, Уфлянд, Головчинер… поверх имён, фамилий – «Снятие половой апатии»… адрес… телефон… «Купим волосы», «Купим волосы». И – «Каббала как методика познания шестого чувства», а в холодном бледном небе, не дожидаясь темноты, задрожал неон: «Пузо от «Синебрюхофф», «Венская сдоба к кофе по-турецки», «Италия в вашей ванной. Посетите шоу-рум в керамическом раю, на проспекте Большевиков» – горевшие буквы плыли, ломались в слякоти.

Торговые ряды, обрываясь и склеиваясь, сворачивая, ответвляясь туда-сюда замусоренными аппендиксами, почти вплотную подступали к руинам; один дом свалился, так всё за ночь под водительством Филозова расчистили, а когда столько домов попадало… – присматривался к другому образу жизни Соснин. За остро-обломанной по верхнему контуру, скреплённой стальными накладками на болтах стеной, в случайно уцелевшем окне с чуть сдвинутой весёленькой ситцевой занавеской пировали, тучный бородатый тамада в жёлтой футболке бразильской сборной произносил тост. К подоконной части стены косо прилепилась рекламка с загадочным словом «евроремонт». По шероховатому цоколю, оставшемуся от многоэтажного дома, две девочки ловко рисовали цветными мелками; и кусок асфальта разрисовали на тему «пусть-всегда-будет-солнце»… из проёма в цоколе вышмыгнула крыса с кошачьими глазами. В соседнем проёме цоколя виднелся обтянутый испачканным кумачом гроб. И ещё гроб, подороже, из тёмного дерева, с бронзовыми ручками и придавленной блоком ячеистого бетона полированной крышкой. А какое жалкое зрелище являли отдельные уцелевшие пока что дома! – будто сотни уродливых сарайчиков, неровно сросшихся вместе по длине, высоте; фасады, худо-бедно придуманные и расчерченные когда-то, неузнаваемо искажались самодеятельными наслоениями, на лоджиях, кое-как застеклённых, частично залепленных листами волнистого шифера, громоздились поломанные шкафы, старые матрасы, лыжи и санки… широченные кривые швы между панелями, сколы и дыры грубо замазывались жирной коричневой мастикой. Попадались и вовсе причудливые дома-калеки – у одного была отломана верхушка, кровлю заменял кусок дощатого забора, обклеенный рубероидом, у другого дома – напротив – был выбит низ, выщербленный, отважно зависший угол искусно подпирался заведённым под скреплённые железными накладками панели кривым бетонным пилоном, тоже выщербленным, изрядно потрескавшимся, хотя «Салон красоты» с керамическим вазоном восковых фиолетовых хризантем у стеклянной дверцы всем напастям назло прислонялся к сомнительной опоре. И тенистые сады вдруг буйно разрастались меж мёртвыми остовами прошлого, но стоило присмотреться, деревья с лужайками оказывались их, садов, искусными фрагментарными изображениями на заборе, бетонном, с вафельными рельефно-гранёнными квадратиками, так же, как и деревянный забор, хаотично заклеенном афишками и объявлениями, шелудивые бумажные пятна чередовались с садами; за забором поднимались до небес стройные, с длинными решётчатыми стрелами, башенные краны, почему-то бездействовавшие. Присмотрелся внимательней – и краны были нарисованы поверх облаков на высоченных, много выше руин, щитах. А рядом, удачно подменяя секции свалившегося забора, на специальном щите благоденствовал многоэтажный фасад-красавец, из распахнутых, увитых тропическими соцветьями окон с горшочками патриархальной герани на подоконниках выглядывали счастливцы с растянутыми до ушей белозубыми ртами и наполненными пивом литровыми кружками в руках; не удержался, заглянул за щит – загаженная земля, забросанные мусором, кирпичным боем и обломками панелей гробы. Чёрная горка битых патефонных пластинок. Старинный, с протёртой тут и там болотной плиткой, лестничный марш, обречённо торчавший в небо.

Как прекрасны античные руины и как уродливы… и что за город из ларьков и расписных щитов, без тёплого света в окнах, перепляса огней, уличной толпы, алчущей развлечений? – едва успел подумать Соснин, как на глаза ему попались рекламные объявления. «Приглашаем в объятия одноруких бандитов! Все – в казино-стриптиз-массаж «Благородные дела благородных тел», все – в клуб Дзержинского». «Ресторан-бильярд «Демократический выбор», Ленинский проспект, дом номер…». К сколоченному из старых досок киоску поманили глянцевые открытки.

«Артишок» – было намалёвано на ларьке, буква «и» – поменьше прочих; арт и шок, – сообразил, подходя, довольный собой Соснин.

На открытках-обещаниях изображалось близкое будущее. Как славно вкрапливались в пышные кроны черепичные крыши, и улочка с флоксами виднелась вдали, через взятую крупным планом обшарпанную подворотню, на впечатляющем фоне башенных кранов.

Та же улочка вечером: в домиках, на террасках и в палисадниках уютно горели жёлтые и оранжевые фонарики, прозрачные силуэты башенных кранов эффектно расчерчивали атласный закат.

И бушевал фейерверк – огненные гирлянды, букеты. Шеренга прожекторов, попарно скрещивая лучи, выписывала множеством римских десяток на ночном небе круглую какую-то дату – насчитал аж тридцать десяток; в кириллице анилинового неона снова различил и загадочное словечко «евроремонт».

За забором выросла вдруг колокольня Владимирского собора с золочёным крестом, и весь собор за ней, чистенький, жёлтенький. Соснин дёрнулся поскорей свернуть, побежать к собору, чтобы выбраться на Владимирскую площадь из гнусного ларькового лабиринта, но забор тянулся, тянулся и ни щёлочки, ни дыры, колокольня маячила, пока её не заслонил зубцами и пиками краснокирпичный замок, защищённый собственным краснокирпичным забором, который копировал кремлёвскую стену. Замок с окнами-бойницами изобиловал украшениями из кованого железа: в крутые скаты медных позеленелых крыш вцепились когтями стилизованные металлические павлины, чьи хвосты свисали на фасад, не смущались заслонять окна; на каминную трубу, сложенную из рваного карельского камня, уселся, забыв сложить крылья, металлический же орёл. Когда, наконец, миновал эти нагромождения чарующего абсурда, колокольня исчезла.

К козырьку стеклянного, пульсировавшего красными огоньками кафе крепился дырявый брезентовый тент походного госпиталя; из дырки капало в подставленное ведро… у прооперированного бедняги по краям раздутого разрезанного живота торчали резиновые сосцы. – Как свиноматка, – рассмеялся длинноволосый, строго одетый юноша, пропуская в дверь спутницу в кожаной распашонке и дырявых джинсах.