Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

Пропорции проёма…

Да! Прикинувшись абстрактною чернотой, картина всасывала композиционной воронкой, её ввинчивающим, как у водоворота, кручением.

Полно, бывает ли воронка прямоугольной?

Всё ближе удушье олифы, скипидара.

Пробил ацетоновые пары лаковой плёнки, углублялся в многокрасочные слои. Текли лиловые слёзы. Смертоносная свинцовая пыль белил оседала на лёгких. А он беспечно ощупывал плывучим взглядом едва уловимое взаимное смещение умбристого и окись-хромового мазков, умилялся случайному отпечатку пальца Художника на бледно-розовой майке бегущего мальчика, рыжеватому волоску кисти, замурованному в цементной штукатурке серой стены дворового флигеля, волоску, напоминавшему увязшую в смоле лапку доисторического комара. Сносило вдоль неблагодарного грунтовочного пласта, впитавшего боль, страхи, страдание и сострадание; цвета душевных тревог Художника смешивались, просвечивали один сквозь другой, ибо просвечивали один сквозь другой лессировочные слои, Соснина несло вдоль красочных прозрачных напластований и всё глубже, глубже засасывала-закручивала воронка, какой-то необозримый кратер, хотя казалось ему, что двигался он линейно. Миновал кобальтовый затёк под ликом распростёртого человека, точно лужицу голубой крови…

И тут с сухим треском разорвался холст, тут же, близко-близко – рукой подать – вытянулись по зелёной улочке с флоксами, георгинами безмятежные домики под черепицей, однако достаток и достоинство английской красной лишь на миг ослабили щемящую тоску стронциановой; куриная слепота цвела меж торчков обломанных, кое-где перекрытых железом и толем стен, над ними взлетал, загораясь на солнце, теннисный мячик.

Перевернулся, не уловив миг переворота, повис. И…

И вспомнил, что уже шагал по млечному пути в тёмном замызганном коридоре, подумал, что теперь это не будет минутным касанием подошвами бездны.

И – почудилось – перевернулся мир, потянул его, внезапно лишённого центра тяжести, за собой, и он уже шёл по поверхности, с которой надёжно сцеплялись его подошвы, но поверхность, вполне твёрдая, гладкая, была сверху, над ним, он шёл по ней, как муха по потолку, а чужое небо вздувалось внизу, глубоко-глубоко под ним, он шёл по невообразимой изнанке реальности, тайную близость которой всегда ощущал, хотя не верил, что она, изнанка, достижима и постижима, и эта тайная изнаночная поверхность вела вдаль и уводила вглубь, и он, приноравливаясь к новым пространственным отношениям, упустил момент, когда небо плавно вывернулось из-под головы – он уже ступал по небу, погружаясь при каждом своём шаге в облако, проваливаясь в голубые просветы, и не понять уже было ему приливала ли к голове или, напротив, от головы отливала кровь. И он опять заскользил, заскользил в престранно выгнутой плоскости, опоясывавшей воронку, заскользил по другой её стороне.

И путаница, как показалось, кончилась.

Небо сияло над головой, он шёл по земле, остановился.

Оглянулся и – увидел руины.

Улочка с палисадниками, уютными домиками на стриженых лужайках стыдливо уползала вдаль и влево, пока не исчезла из поля зрения, на передний план не без сценического эффекта выдвигались многооконные остовы домов, рваные провалы в стенах, обнажавшие горы битого кирпича, искорёженного бетона, из которого, протыкая грозовую тучу, посетившую нежданно погожий день, торчали арматурные прутья.

За кучами строительного мусора пьяно качнулась многоэтажная башня, ещё одна – обе башни тяжело, будто устав, осели, взметнулась бурая пыль, встречный ветер бросил в Соснина клочья яркого целлофана, фантики, обрывок газеты.

Поймал на шелестевшем лету; читал, но ничего не понимал.

И – обрывок газеты был без даты, ни дня, ни года.

Из-за скального остова с пустыми глазницами окон выехали на велосипеде двое мальчишек: один, сидя на багажнике, крутил педали, другой, на седле, рулил. Первый закрывал второму глаза ладонями, и они кружили, кружили, весело хохоча.

Машинально Соснин поднялся по трём ступеням, пересекавшим двор.

Слева, из подворотни, покатился волейбольный мяч, в просвете арки растерянно застыли загорелые волейболисты в плавках, купальниках.

Боялись запретного пространства? Или в…

Соснин ударил по мячу. Мяч не шелохнулся, нога отскочила.

Снова ударил по мячу, мяч медленно-медленно покатился в арку. И, чутко вздрогнув, взлетели обломки справа, наново склеились в стену, но контуры обломков обозначились трещинами.

А впереди, за опавшей грядой руин, за осевшей пылью, пусть и опасно покосившись, выросли башни.

Неуверенно – смогут ли продолжить прошлую жизнь? – постояли. Минутное каменное сомнение. У одной, словно в замедленной съёмке, начал отваливаться угол. И вот уже обе башни раскалывались, падали без надежд.

И упрямо надвигалась, фактурно замазывала небесный свод грозовая туча.

Темнело.

Замерцало телеэкранное окно в обломе стены, ещё одно, третье.

Полился Чайковский.

Сиреневатое дрожание укрупнилось – огромную сцену пересекал по диагонали фантастическими прыжками мускулисто-литой, затянутый в коричневое трико злодей. Соснин впервые видел Бакаева в свободной его стихии, на академической сцене, о, по эстрадке школьного актового зала Кирилл Игнатьевич, оказывается, вынужденно и стеснённо прыгал, как стреноженный конь, а здесь… упруго оттолкнувшись, он взлетал с остро вытянутой ногой и откинутой остро-профильной, устрашающе загримированной головой; чёрные изгибы бровей, режущий нос. Как неудержим, великолепен и лёгок был полёт зла! Волшебный взмах рукой, ноги растянулись в воздухе в идеальный шпагат, волшебник-Ротбарт, отринув силы тяготения, завис – гордо обозревал подвластный злу мир. И – мягко опустился в углу, у слюдяного озера, и с выверенным изяществом, но угрожающе-сильно, резко, рассек коричневой рукой зачарованную идиллию, а согнутая в колене нога скульптурно упёрлась в мшистый, из папье-маше, берег, брови съехали к переносице, Одиллия, склоняясь, оттопырила крахмальную пачку…

Музыка, пружинистые прыжки срезонировали с вибрациями стены? – отпрянул от окна, за которым светился телеэкран; на то место, где только что стоял, шумно упал балкон, поодаль снова грузно осела, погрузившись в пыль, панельная башня.

Из-за ближайшей, кое-как устоявшей стены накатывали волнами крики, уличный гул, гудки, Соснин торопливо взбежал по ступенькам, обогнул стену.

За стеной теснились люди, толкаясь, вытягивая шеи и поднимаясь на цыпочки… он снова очутился в толпе, только толпа эта…

Льцин, Льцин! – услышал, – Льцин! Соснин протиснулся, ничуть не удивившись тому, что очутился в Москве: сверху, от Центрального Телеграфа, схватив друг-друга крест-накрест за руки, спаявшись яростным возбуждением, растянутыми во всю ширину улицы Горького цепями спускались крепкие громкоголосые парни. Льцин, Льцин, Льцин! – скандировали, – фашизм не пройдёт! Льцин! Фашизм не пройдёт! Рядом с Сосниным разрыдалась интеллигентного вида седенькая старушка.

– Не хнычь, бабулька! – грянул крепыш в потёртой кожаной куртке, – сломаем хребет коммунофашизму.

– Долой путчистов! Долой! Долой!

– Что, собственно, стряслось?

– Как это что? Его насильно задерживают в Форосе!

– Где-где?

– На крымской госдаче, в Форосе.

– Кого – его?

– Вы что, издеваетесь?

– А кто такой Льцин?

– С луны свалились? Не Льцин, – Ельцин!

– Так кто он такой, кто?

– Смотрите, танки! – Соснина толкнули в плечо.

– Конец, конец! Едва родилась надежда, в перестройку поверили… – причитала старушка, тыча скомканным носовым платком в заплаканные глаза. Зеваки на тротуарах, парапетах, в окнах старого и нового «Националя» под ритмичные выклики – Ельцин! Ельцин! Ельцин! – всё ещё следили за энергичным шествием, но поперёк людским цепям выдвигалась из Охотного ряда со стороны Лубянки танковая колонна… шествие, обходившееся без вожаков, вдруг спонтанно развернулось навстречу замедлявшим ход танкам; людские цепи наползали одна на другую, смешивались. Толпа бросилась на головной танк, вмиг облепила, кто-то повис на пушке, смельчаков на наклонной броне, как мог поддерживал за ноги танкист, который высунул из люка башку в промасленном шлеме, похожем на сгнившую гроздь бананов.

Башни, пушки торчали из запрудившей уже и Манежную площадь толпы. Сверху же, от Белорусского вокзала, с грязными дымками сползала ещё одна – хвоста не было видно – танковая колонна.