Хозяйка Мельцер-хауса - Анне Якобс

жизнь мелкими делишками на черном рынке. Человек, который не может разговаривать с любимой женщиной на людях, с которым она нигде не может показаться… Хочешь услышать больше?

Она энергично замотала головой и закрыла уши руками. Он не услышал ее, рассердилась она. Если он станет директором ткацкой фабрики Мельцера…

– Тихо, любовь моя, – ласково зашептал он. – Лучше скажи мне, будешь ли ты ждать меня, даже если это займет месяцы, а может быть, и годы.

– Годы? – в смятении повторила она.

– Ты моя единственная, моя большая любовь, Китти. И тогда, и сейчас – ничего не изменилось. Ты занимала все мои мысли в моменты, когда я думал, что умру. И если я и возвращаюсь сейчас, то только для того, чтобы заслужить право когда-нибудь попросить твоей руки.

Его прервал пронзительный звук, который издала Хенни – она явно заскучала и теперь громко звала свою маму. Жерар улыбнулся и на прощание поцеловал Китти в нос.

– Там у хозяйственного магазина стоит Тилли, бедняжка совсем продрогла, – проговорил он как бы и шутя, и сочувствуя. – Мне пора.

Китти стало холодно, когда он отпрянул от нее. Она попыталась удержать его взгляд. Еще хоть чуть-чуть…

– Я буду ждать тебя, – вздохнула она. – Пиши.

– Постараюсь.

Прозвенел дверной колокольчик – Жерар вышел из магазина. Китти подошла к витрине и увидела его: словно тень, он торопливо удалялся сквозь кружащиеся в воздухе снежинки.

45

«Ах, какая красивая, – подумала Элизабет. – Хочу, чтоб она была такой и никакой другой. У нас будет именно такая елка. И мы будем наряжать ее все вместе…»

Она стояла у входа, одетая в пальто и шляпу, и смотрела, как Густав и Гумберт втаскивают в холл огромную ель. За ними на почтительном расстоянии шли дети: Густав сказал им, что тот, кто тронет ель до того, как ее поставят, приклеится к ней и останется так стоять до самого Рождества.

– Тетя Лиза, тетя Лиза! – закричала Додо и обхватила руками Элизабет, украсив ее светлое зимнее пальто влажными пятнами. – Каждый из нас может повесить один шар. И ты тоже!

Элизабет подняла ее и рассказала, что еще на рождественскую елку вешают настоящие пряники, но Додо уже знала об этом от Хенни.

– Тетя Лиза, а правда, что ты скоро уедешь далеко-далеко?

– Кто это сказал?

– Это Августа сказала Эльзе.

Ну, конечно. У слуг всегда были ушки на макушке. Особенно у Августы, этой старой болтуньи!

– Не верь им.

Она поставила девочку обратно на пол, и Додо, довольная, убежала. На лестнице наверху наконец-то появилась Мари; обменявшись несколькими фразами с фройляйн Шмальцлер, она спустилась в холл. Там она осторожно обошла ель, все еще лежавшую на полу, в ожидании, когда ее установят на деревянную подставку.

– Ну где же ты? – укорила ее Лиза. – Мы опаздываем…

Мари не успела ответить, потому что в этот момент к ней бросились близнецы и начали заваливать ее вопросами. А где разноцветные шары. И стеклянные птички. И серебристая мишура…

– Знаете что? Идите-ка вы наверх к бабушке, она вам все покажет.

– Да-а-а!

Под предводительством Лизель вся ватага понеслась по лестнице наверх. Алисии будет непросто успокоить возбужденных детей.

– А мама не знает? – тихо спросила Элизабет.

– Я ей не сказала. Я не хотела, чтобы она лелеяла надежды, которые могут не сбыться.

По лицу Мари Элизабет поняла, что та в эту ночь от волнения не сомкнула глаз. Сама она тоже спала плохо. У Китти ужасно болела голова, и она лежала в постели.

– Он точно приедет, Мари. У меня хорошее предчувствие, – сказала она и взяла золовку под руку. – Сегодня мы с триумфом приведем Пауля на виллу.

– Дай-то Бог, чтобы так и было, Лиза!

Вчера днем пришло сообщение о том, что поезд с освобожденными военнопленными из России прибудет на вокзал Аугсбурга около одиннадцати часов следующего дня. Официального подтверждения не было, как не было и упоминания об этом в газете. Тем не менее половина Аугсбурга пребывала в радостном волнении, и наверняка вокзал будет переполнен – все ждали встречи с близкими и надеялись их увидеть.

Спускаясь по лестнице, Лиза и Мари почувствовали провожающие их взгляды. Среди персонала давно распространился слух о том, куда они едут, – все были взволнованы и полны надежд на лучшее. Гумберт подготовил машину, заправил ее бензином и маслом, до блеска вымыл стекла. Вчера днем Густав с дедом расчистили снег на подъездной дороге, хотя никто не давал им таких указаний – они делали это по собственной воле.

Лиза вела машину медленно, стараясь не сбиться с пути и не сделать какой-нибудь глупой ошибки. Ей пришлось немного подождать у ворот, так как в город ехало много повозок с репой и картошкой. Мари сидела рядом с ней в напряженном ожидании, она неподвижно смотрела на дорогу и молчала. Лиза тоже не могла придумать, о чем бы поговорить с ней. У нее замерзли пальцы, лучше бы она надела кожаные перчатки.

Как и ожидалось, на вокзале толпилась масса народа, поэтому они припарковали машину на Принцрегентенштрассе и последний отрезок пути шли пешком. Чтобы толпа не вышла из-под контроля, была выставлена полиция, и повсюду раздавались громкие указания: идти медленно, не толкаться, держать детей за руку.

– Уже одиннадцать. – Мари взглянула на вокзальные часы.

– Я же говорила, что мы опаздываем!

Мари в отчаянии остановилась у главного входа и спросила Лизу, не лучше ли подождать здесь, но шедшие за ними люди толкали их вперед, так что им пришлось идти к перрону, хотели они того или нет. Это были в основном женщины, молодые и старые, жены, матери, бабушки, они протискивались на платформу вместе со своими детьми, подростками с большими испуганными глазами и плачущими малышами. На ком-то из них была приличная одежда, на ком-то – потертые куртки, на ногах ботинки с деревянными подошвами, но всех их объединяла отчаянная надежда, она была написана на их лицах.

Увлекаемые толпой, Лиза и Мари, пройдя мимо бесконечного числа ожидающих, нашли наконец свободное место на платформе и остановились перед пустыми путями. Поезд опаздывал. Неудивительно, если подобное происходило на каждой станции, где он останавливался.

«Как же найти кого-то в такой толпе? – с тревогой подумала Лиза. – Мы стоим так далеко, что не увидим высаживающихся солдат».

Она схватила Мари за руку и сжала ее, чтобы хоть как-то приободрить.

– Надо было остаться дома, – сказала Мари. – Такая толчея! Здесь запросто могут задавить насмерть.

И в самом деле, то тут, то там возникала давка, раздавались гневные крики, плакали дети. И все-таки большинство людей сохраняли спокойствие и старались быть как можно более внимательными друг к другу. Тех, кто стоял впереди, постоянно спрашивали, не показался ли поезд, но желанного известия пока не поступало.

– А ты помнишь? – спросила Мари. – Мы ведь уже стояли здесь однажды, это было пять с половиной лет назад.