Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

довольно лениво, повернула голову – довольно медленно, – приподняла длинный хвост, затем прислонилась к косяку моей двери и потерлась о него шеей, словно кошка о ножку стула.

Теперь у меня появилась возможность рассмотреть ее подробнее. Это была самка, хотя и крупная; шерсть на ее шее, груди и брюхе была белоснежная, испещренная красивыми чернильно-черными пятнами: они выглядели словно куски угля на лебяжьем пуху. Пятна опоясывали ее лапы, будто браслеты, которые слегка лоснились, словно самый черный бархат. Остальная шерсть была золотисто-коричневая, короткая и блестящая, украшенная повсюду бархатно-черными розетками. По обе стороны от пасти, точь-в-точь яркие серебряные струи, торчали усы, белые и упругие. А под широким лбом ослепительно сверкали самоцветы глубоко посаженных глаз – то аметисты, то топазы, но с неизменным отблеском переливчатого пламени.

Она была красива и не выказывала никаких признаков враждебности. Но вид у нее был до того грозный, что я понимал: стоит ее разозлить, и она превратится в настоящую дьяволицу.

«Что ж, – подумал я, – в живых останется кто-то один, или я, или ты. Каждый из нас ждет подходящего момента, чтобы напасть».

И я медленно развернул ружье так, чтобы дуло было нацелено ей в сердце. Я чувствовал, что она в моей власти, и все же не мог нажать на спуск. Она подошла еще ближе и потерлась о дверь плечом. Я собрал все силы, чтобы покончить с ней. Она обратила на меня свой огненный взгляд, желто-зеленые глаза мерцали на фоне золотисто-рыжей шерсти, – и тут меня, словно молния, пронзило старое воспоминание.

У меня была когда-то возлюбленная – то веселая фея, то беспощадная воительница; настоящая тигрица. Она была так же прекрасна, как и коварна, волосы у нее были огненно-рыжие, а глаза – зеленые, как топазы, что часто бывает у рыжих. Она была красива, она была очаровательна. Но еще она была безумно ревнива и жестока, более жестока, чем вампир. Не раз и не два угрожала она мне ножом. Я любил ее до умопомрачения, но она измучила меня, а потом выгнала с позором. Я завербовался в солдаты, а она – недели не прошло – покончила с собой. Да, таков был конец моей ослепительной, пламенной Миньоны. Она прислала мне прощальную записку: «До свидания, мы еще встретимся».

Она так долго была царицей моих грез, да и теперь не давала мне покоя во сне. И вот, когда я смотрел на эту прекрасную пантеру перед собой – с золотисто-рыжей шерстью и рыже-золотистыми глазами, – сердце у меня сжалось от тоски по старой любви – умершей любви, которая не умерла.

Пантера обратила на меня свои удивительные глаза-самоцветы – и в них не было никакой угрозы, в них было понимание, в них была любовь. Я ахнул – и у меня невольно вырвалось:

– Миньона!

Не стану выдумывать, будто она поняла это слово, но мой тон был добрым и располагающим. Она скользнула в хижину и, когда принялась тереться о мои колени спиной и шеей, совсем как кошка в знак привязанности, я положил ружье и стал гладить ее голову, шею, спину. Она содрогнулась от краткого электрического удара, и потерлась в ответ о мою ладонь, и замурлыкала – замурлыкала протяжно, тихо, замурлыкала так, как в кошачьем мире говорят о любви. «Я люблю тебя, я жду твоей любви».

С тех пор она оказывала мне всевозможные знаки внимания, повсюду следовала за мной, терлась о мои ноги, требовала моих ласк. Но у меня нет-нет да и возникало чувство, что все это не более чем прелюдия к смертельной атаке, игра в кошки-мышки и кошка прекрасно понимает, что мышка будет целиком и полностью в ее власти, когда настанет пора убить ее.

В тот же вечер неподалеку от источника села наземь большая хищная птица. Я подошел поближе со всей осторожностью, чтобы лучше рассмотреть ее, и тут моя пантера бросилась вперед и развернулась ко мне со свирепым рычанием – и на ее морде, в ее глазах, во всей ее позе безошибочно читалась ярость.

«Ого, – подумал я. – Моя госпожа ревнива». Я попятился и вернулся в нашу хижину, где она тут же снова принялась играть со мной, словно котенок.

Ночь прошла так же, как и предыдущая. Миньона лежала на страже напротив моей постели. Ночью она на какое-то время отлучалась, но к рассвету была на месте.

За эти дни я заподозрил, что она питается трупом моего павшего коня. Это подтверждали и направление, куда она уходила, и пятна на морде и белоснежной шерсти. Поначалу так могло быть, но оказалось, что у нее есть и другие источники пропитания.

На третье утро, когда я проснулся, ее не было, но вскоре она вернулась с отличной жирной антилопой, которую, как видно, убила сама. Она положила добычу к моим ногам, а потом замурлыкала и весело запрыгала. Я взялся свежевать тушу. Пантера пристально наблюдала за мной и, когда я разделал антилопу, принялась за еду, довольно громко рыча и облизывая еще теплое мясо.

Я не любитель сырого мяса, но в походе мы много раз вялили дичь, чтобы пополнить запасы, – резали мясо тонкими полосками и оставляли сушиться на солнце. После такой подготовки мясо хранится долго и вполне пригодно в пищу.

Я нарезал мясо, после чего мне пришло в голову, что и от шкуры будет польза. Можно сделать из нее мех для воды на тот случай, если я решу двинуться дальше. Я набил шкуру песком и перевязал отрезанной от нее лентой так, чтобы придать форму бутылки. Горлышком послужила шкура с ноги. Когда кожа высохла, я высыпал песок – теперь у меня была водонепроницаемая фляга.

Моя новая приятельница наблюдала за моей работой, не выражая никаких эмоций. Но потом я предпринял кое-что другое, и это возымело совсем иное действие. Мысль о побеге, о спасении не покидала меня, и, чтобы поспособствовать этому, я решил пожертвовать своей красной рубахой. С большим трудом взобрался на высокую пальму и на самой верхушке прикрепил рубаху в качестве сигнального флага. Моя прекрасная пантера смотрела на меня не мигая и тихо рычала, а стоило мне спуститься, как она проворно вскарабкалась на пальму и одним бешеным ударом сломала флагшток, отчего он грохнулся наземь, – после чего так же проворно спустилась обратно.

Мы начали понимать друг друга. С каждым днем наша дружба крепла. Я обнаружил, что всегда могу добиться ее деятельного расположения, если поглажу