Татуиро (Serpentes) - Елена Блонди

Подняв к ней серьёзное испуганное лицо, он ответил шёпотом:

— Из башни. Вниз…

— Ну что ж…

Идя в сторону спуска, она вспомнила мастера. Его страдальческое лицо над ней, когда срезал по живому татуированную в другом мире змею. Будто себя резал. Любимый. Повела плечом и накрыла татуировку краем тайки.

— Пойдём, маленький.

Глава 69

Горе Онны

Дерево мостков вокруг площади в последний раз подставляло себя под людские подошвы. Мягкое от воды, пружинило под ногами, грело босые ступни, лаская. А люди шли и шли, здоровались, прижимая руку к груди, желали друг другу хорошего, останавливались поговорить и занимали места у самых перил, чтоб лучше видеть, как от реки по широкой дорожке, обрамлённой яркой зеленью, пойдет вереница девочек в венках из речных цветов.

Снова был вынесен из большого дома резной трон, суетились жёны Мененеса и их помощницы, развешивая гирлянды цветов и устилая дерево вокруг трона шкурами.

Птицы кричали, как новенькие флейты. А флейты, рожки и барабаны вплетали звуки в их песни, в шум ветра, бегущий по макушкам деревьев, в гомон праздничной толпы. Сырая глина площади, еле успевшая подсохнуть, была засыпана охапками травы и брошенными поверх циновками. И выложены по кругу временные очаги, чтобы не было недостатка во вкусной новой еде.

— Ну, где они? — невысокий Кайру демонстративно почесал выпяченный живот и оглянулся на собравшуюся толпу, — так и с голоду помереть…

И, поймав благосклонный взгляд вождя, вышедшего под клики толпы, вскинул тощие руки, завертелся волчком так, что полосатая тайка показала сверкнувшие худые ягодицы.

— Дочери Айны! Ждём вас! Ждём!

Запрыгал, кривляясь, но посматривая, не сердится ли Мененес. Тот махнул рукой одобрительно. И толпа взорвалась криками, согнавшими с веток стаи лесных птиц:

— Дочери Айны! Эйй-яя! Где наша еда? Мы ждём!

Онна всплеснула руками, любуясь, как красиво скользят по запястьям браслеты. Вокруг притопывали мужчины, мерно выкрикивая призывы дочерям Айны, женщины хлопали и иногда визжали, когда мостки начинали раскачиваться. Бегающие под ногами дети разыскивали своих матерей и скакали поблизости, не упуская их из виду.

Все любили первую еду. Через несколько дней станет слишком тепло и большие грибы уйдут, их хватает наесться во время праздника, а потом всё реже попадаются они вокруг деревни.

— Ждём вас, ждём! — Онна приплясывала и, смеясь, искала глазами сына. Видела поодаль мальчишек, уже разбежавшихся по семьям. Кайру, передохнув, заголосил снова без слов с дикими вывертами, и она прикрыла ладонями уши, поворачиваясь к мужу. Меру криво улыбнулся и несколько раз топнул ногой по дереву.

— Дон-н-нг… — тяжкий и звонкий звук Странной вещи вождя, одной из самых красивых вещей племени, перекрыл вопли и топот. И все замерли, притихнув. Медный диск, подвешенный на собранной из молодых стволиков арке, закачался и под рукой вождя, державшего колотушку, снова спел — до самого неба:

— Дон-н-г…

Продлил звук над охапками травы, поленьями, аккуратно сложенными в очагах, горами фруктов и вязками сушеного мяса. И сошёл на нет, погружаясь в наступившую тишину.

— Вот они, наши дочери… — шепнул женский голос и смолк. Кто-то шикнул.

От реки, сначала тихо и далеко, но постепенно становясь всё громче, нежнее, потекла песня. Онна в последний раз оглянулась, ища Мерути и, с досадой нахмурив брови, оперлась на перила, высматривая процессию.

Тонкие голоса плыли, сплетаясь, как вьюнки на ветвях, звенели речными раковинами, шептались листьями в сонной ночи. И следом за песней, будто гоня перед собой стадо воздушных барашков, шли девочки в венках из синих цветов на распущенных волосах. Мерно ступали босыми ногами, колыхая жёлтые, белые, голубые подолы с широкой каймой вышивки. Каждая прижимала к животу огромный гриб, трепещущий чешуями, выпускавшими облачки спор.

— Аххх, моя Сельяли! Сельяли идёт, красавица моя! Впереди! — женский голос прорезал тишину и смолк, испугавшись нарушить пение.

Онна тревожно нахмурилась, до боли в глазах разглядывая идущую первой девочку. Когда во время дождей у очага она помогала дочери укладывать на кайме красной тайки богатый узор, не сомневалась, первой пойдет она — красивая дочь самой красивой женщины деревни. И все это знали. Но вот впереди процессии сверкает, переливаясь вышивкой, синяя тайка. Синяя?

Девочки приближались, покачивались на волосах одинаковые венки. У Онны зарябило в глазах, и она отвернулась, смаргивая слезу. Чтоб успокоиться, поискала глазами сына. Ну что же. Видно, не судьба её Оннали идти первой, наверное, там, на берегу, девочки сами что-то решили. Хоть бы не обидели её. Выходя из реки перед ликом светлой Айны нельзя совершать плохого. Может, Оннали сама уступила место Сельяли? Добрая у неё девочка.

Онна схватила за руку мужа.

— Меру, где наш сын? — говорила еле слышно, потому что песня ещё не закончилась и надо было дослушать, чтоб не огорчать Айну.

Меру молчал. Песня заполнила площадь. Девочки вышли в середину и, кланяясь вождю, разошлись к очагам, уложили грибы на циновки. Стоя внизу, под зрителями, подняли руки с узкими девичьими браслетами, хлопнули над головой и опустили, замолкая. Вождь, привстав, кивнул высокой башней сплетённых волос, разрешая говорить.

И сразу всё, кроме водоворота криков и смеха, отступило. Матери, перегибаясь, окликали дочерей, визжали малыши, топотали мальчишки, торопясь спуститься. Цветная толпа хлынула по узким лесенкам, разделяясь на множество рукавов, похожих на змей в расписных шкурах, и мостки опустели.

Онна, которая сперва ходила медленно, кланяясь и улыбаясь, теперь почти бегала, продираясь через весёлых людей, хватала за руки и плечи.

— Оннали? Не видели мою дочь? Мою Оннали?

Меру она потеряла в толпе. И, вырвавшись из объятий соседки, выскочила к свободному месту у очага, который утром сложили мужчины, развесив на столбах семейные знаки из птичьих перьев. Женщины, чьи знаки висели рядом, подвинулись, придерживая подолы с мисками, приглашая её присесть.

— Что ты мечешься, Онна? Наверное, твоя дочь выросла раньше, чем ты думала, и сидит за хижиной с молодым охотником…

Худая и высокая Тенья рассмеялась, держа над огнём ветку с кусками гриба:

— Присядь, поешь. И накорми мужа и сына. А дочку накормишь прутом, когда прибежит.

Онна огляделась. Не слушая, бросилась к стоящей Сельяли, которая вытаскивала из венка звенелки и оделяла ими маленьких девочек, тут же убегавших с подарком.

— Сель! Почему ты? Где моя Оннали? Ты её видела?