Создатель эха - Ричард Пауэрс

– Я про нас. Ты. Я. Сейчас. – Он одобрительно тычет в окно: Великая американская пустыня. Река глубиной в дюйм. Кружащие птицы, их ближайшие родственники. – Как хочешь это все называй. Ничуть не хуже реального.

Есть птица, что летит наперерез стае. Под прямым углом к временам года. Он проходит регистрацию, по наитию проходит досмотр. Ориентируется на мышечную память. Привлекает внимание только гул автоматических напоминаний: «Уважаемые пассажиры, просим вам не оставлять свой багаж без присмотра. Согласно закону, запрещено…»

В аэропортах кипит война. В зале ожидания в Линкольне его окружают мониторы. Круглосуточная новостная программа бесконечно повторяет двадцать четыре секунды репортажей, и он не может отвести взгляд. «День третий», – повторяет глубокий бас под аккомпанемент электронных духовых в каждом перерыве меж выпусками. Волшебные анимированные доски, графики, компьютеризированные карты с подвижными батальонами и отставными генералами, иллюстрирующие произошедшее во всех подробностях. Журналисты на месте событий, которым не разрешено разглашать информацию, распространяют бессвязные домыслы. Остальные мировые новости прекращаются.

В Чикаго показывают примерно все то же самое. Такси подъезжает к контрольно-пропускному пункту на севере города. Возможно, он под контролем оккупационных сил, а может, и нет. Водитель машет рукой, просит о помощи. Четверо солдат совершают ошибку и подходят ближе. Даже в шестой раз просматривая сюжет, Вебер не может оторвать глаз. Вдруг седьмой закончится по-другому.

Он снова в воздухе, движется обратно на восток по перекошенной взлетной полосе, становится прозрачным, тоньше пленки. Голос вещает: «Пожалуйста, не передвигайтесь по салону и не толпитесь в проходах». Он хватается за слова как за спасательный жилет. Люди дали себе волю. Юноша оказался прав: в Капгра больше правды, чем в постоянном затуманивании сознания. Был у него однажды пациент, Уоррен из «Страны неожиданных открытий». Мужчина тридцати двух лет, работал трейдером, по выходным занимался скалолазанием. И вот однажды сорвался с крутого склона и приложился головой. Выйдя из комы, Уоррен оказался в мире, населенном монахами, солдатами, фотомоделями, кинозлодеями и полулюдьми-полуживотным. И все они, как ни в чем не бывало, с ним беседовали. Вебер готов пожертвовать каждой копией собственноручно написанных слов, чтобы снова рассказать историю Уоррена, но на этот раз – с новообретенным глубоким пониманием состояния мужчины.

Он окружен. Даже герметичная каюта гниет жизнью. Все вокруг живет, зеленеет и разрастается. Десятки миллионов видов клокочут повсюду: большая часть скрыта от взора, дать название получится и того меньшему количеству; но они готовы на все, на всякий обман и эксплуатацию, лишь бы продолжить существование. Он смотрит на свои трясущиеся руки, на целые дождевые леса бактерий. Насекомые глубоко зарываются в корпус самолета. Семена приживаются в грузовом отсеке. Грибок расползается под виниловой обшивкой. За маленькой оконной створкой – замерзшие в безвоздушном пространстве археи, питающиеся нефтью бактерии и экстремофилы. Живут вполсыта, в темноте, при температуре ниже нуля, просто множась. Каждый выживший генетический код – гениальнее, чем его глубочайшая мысль, и таким и останется, даже когда его мысли умрут.

Мужчина на соседнем сиденье, ерзающий с начала полета, набирается смелости и, наконец, подает голос:

– Кажется, я вас где-то видел.

Вебер вздрагивает, отвечая кривой, едва заметной усмешкой, которую он украл у одного из своих пациентов.

– Не думаю.

– Ну да. Вы – тот ученый, занимающийся мозгом.

– Нет, – говорит Вебер.

Незнакомец окидывает его подозрительным взглядом.

– Это вы. «Человек, который принял свою жизнь за…»

– Вы обознались, – настаивает Вебер. – Я занимаюсь рекламацией земель.

Стюардессы снуют туда-сюда по проходу. Девушка с соседнего ряда пихает в огромный рот кусок животного. Вебер чувствует, как тело под заляпанным пятнами костюмом рушится. Мысли скользят, как водомерки. От него ничего не осталось, кроме нового видения.

В переполненной голове всплывают образы прошедшего дня. Сидя в кресле у крыла, Вебер многократно проигрывает последнюю сцену, переосмысливает, перечитывает все заново, возвращается к началу. К Марку в палате в «Добром самаритянине». Он смотрит те же пустые передачи о войне, что и остальной невежественный мир. Смотрит неотрывно, наблюдает за войсками как можно внимательней, словно высматривает старого друга. У кровати стоит специалист по когнитивной нейробиологии, вздрагивает от звуков из настенного телевизора, забывая, зачем пришел, пока пациент не напоминает причину.

– Уезжаешь, значит? К чему такая спешка? Только ведь приехал.

Специалист истончился, как сама жизнь. Поднимает руки, чтобы извиниться. Свет беспрепятственно проходит через кожу и кости.

Марк дарит ему потрепанную книгу в мягкой обложке. «Моя Антония».

– Почитай на обратном. Я читал, пока в мини-книжном клубе состоял. Девчачья книжка так-то. Разве это ж классика, если нет погони на вертолетах? Или сцены с обнаженной аквалангисткой. Ну или чо-то вроде того. Чтобы в стиле Небраски. Но в итоге я даже втянулся.

Вебер тянется принять отверженную историю. Его хватают за руку.

– Док? У меня кое-что в голове не укладывается. Вот спас я ее. Значит я… ее хранитель. Можешь поверить? Я – и хранитель. – Слова звучат хрипло и чуждо. Проклятие ужасней, чем наложенное неправильно воспринятой запиской. – И что мне теперь с этим делать?

Вебер застывает в ярком свете и задает себе тот же самый вопрос. Барбара останется с ним, будет неизменно преследовать повсюду, куда бы он ни направился. Случайное, ставшее постоянным. Никто и ничем не может друг другу помочь, только напомнить: мы рождаемся каждую секунду.

Марк умоляет Вебера, в его глазах плескается ужас, который присущ только сознанию.

– Она нужна в заповеднике. Спроси Карин. Им нужен исследователь. Журналист. Плевать, кто она там, все равно нужна. – Тон голоса отрицает всякую личную причастность. – Не может же она просто взять и уйти. Она же не какой-то там свободный агент. Не чужачка… Она по уши увязла здесь, нравится ей это или нет. Может, мне?.. Как думаешь, что она?..

Усталое желание знать, как поступит другой, каково это – быть другим.

– Карин не станет просить. А я не осмелюсь. И что, вот так все и оставим? После всего, что я ей наговорил? Она до конца жизни меня ненавидеть будет. И больше никогда не захочет со мной разговаривать.

– А ты попробуй, – говорит Вебер. Снова притворяется, хотя не имеет на то полномочий. Или доказательств, кроме изученных за всю жизнь, наполненную историями болезней. – Думаю, стоит попробовать.

Сам Вебер лишь старается получить отсрочку. Может, тур-менеджер и помнит Вебера, но на звонки не отвечает. Но сообщение приходит – тихое, что едва можно расслышать. Внизу, за пластиковым окном самолета мелькают огни незнакомых городов, сотни миллионов светящихся, объединенных клеток, что обмениваются сигналами. Даже здесь существо распространяет бесчисленные виды вглубь. Одни летают, другие роют норы, третьи ползают, и каждая новая связь формирует последующие. Сверкающий электрический ткацкий станок, синапсы размером с улицу, образующие мозг с мыслями шириной в километры, настолько громадными, что невозможно прочесть. Сеть сигналов, излагающая теорию живых существ. Клетки под