Создатель эха - Ричард Пауэрс

Когда он вешает трубку, Барбара все еще рядом. Осторожно прижимается к его щеке, а он не возражает. Первое из грядущих наказаний. В жесте ее руки так и сквозит: «Все что хочешь. Близко ли, далеко. Хочешь – изобретай, хочешь – отсылай подальше».

Вебер становится случаем, о котором успел забыть: женщина с раздробленной островковой долей, потерявшаяся в соматоагнозии. Время от времени она на короткий срок теряла всякое ощущение тела. Скелет, мышцы, конечности и торс превращались в ничто. И все же, не имея тела, она продолжала лгать, веря, что ее капо, лакей височно-теменно-затылочного пересечения, в любой момент может взять командование на себя.

Они проезжают на машине еще немного. Больше им ничего не остается. Километров через двадцать она говорит:

– Скоро будет место, которое я всегда хотела посмотреть.

– Сколько еще до него?

Она мысленно подсчитывает расстояние, поджимая губы.

– Где-то сто шестьдесят километров.

Веберу нечего возразить. Он указывает через лобовое стекло на невидимую цель.

Барбара теряет всякую осмотрительность, ведет машину почти фривольно. У них нет будущего, а прошлого и того меньше. Следующие два часа они ничем о себе не делятся. И не обсуждают Марка. Ее просьба перечислить десять самых важных доподлинных фактов нейробиологии – единственный вопрос, который в принципе может сойти за личный. В теории, Вебер способен привести несколько десятков. Но список подводит. Вебер сомневается в ключевых пунктах. А те, в которых не сомневается, вряд ли могут быть ключевыми.

Он издалека видит пункт назначения, возвышающийся над полем озимой пшеницы. Равнина Солсбери. Мегалитический памятник. Похоже, не тот поворот взяли. Барбара смеется над его озадаченным видом.

– Приехали. Кархендж.

Автомобили в виде огромных серых камней. Три дюжины раскрашенных аэрозолем развалюх: одни стоят дыбом, другие уложены поверх. Точная копия. Они выходят из машины, обходят круг автокамней. Веберу удается изобразить натужное удивление. Идеальный памятник невероятному, стремительному прогрессу человечества, эксперименту природы по выведению сознания естественным отбором. На ржавых осях гнездятся тысячи воробьев.

Они обедают в соседнем Аллайансе, в заведении под названием «Коптильня Лонгхорна». По телевизору, подвешенному над столиком в углу, передают новости. Операция «Иракская свобода» началась. Война надвигалась целую вечность, так что Вебер испытывает лишь легкое дежавю. Они смотрят череду непонятных кадров, президента, повторяющегося снова и снова: «Да благословит Господь нашу страну и тех, кто ее защищает». Барбара смотрит в экран, а он – на ее каменное выражение. Отслеживает выпуск она пристально, как настоящий корреспондент. Он и до этого подозревал. Но теперь видит и безошибочно узнает.

– А знаешь, Марк прав, – начинает она, и голос чуть срывается. – Все эти земли – фальшивка. Вот ты узнаешь нашу страну?

Они сильно задерживаются, просматривая чересчур много безумных, бессодержательных репортажей. В машину возвращаются уже к сумеркам.

– Надо бы переночевать где-то.

Барбара не смотрит на него. Предлагает искать пристанища, но пристанищ давно не осталось.

Вебер хочет одного – начать все с чистого листа. Вычеркнуть себя из совершённого, из того, что творит сейчас. Его не ждут – никто, ничто и нигде. Надо бы переночевать. Там, где можно засыпать и просыпаться, добывать пищу, только вдвоем, даже если подтвердится все самое худшее, даже когда он узнает ее настоящую. Больше никаких поездок к пациентам. Никаких историй болезни. Только вина на двоих. Но слова, слетающие с губ, уничтожают любую возможность.

– Надо возвращаться.

Барбара не в силах сдержать полсекунды страха. Плечи дергаются, как птица в сетях.

– Ох, сердце мое, – говорит она.

Кто это? Чужое ласковое прозвище, принадлежащее прошлому побегу. Барбара хочет не его, а избежать разоблачения. И возражает:

– В моем доме тесно…

А Земля такая большая.

– Надо вернуться, – повторяет Вебер.

Да, жизнь – это вымысел. Но ведь вымыслом можно управлять.

Она понимает, что происходит. Но продолжает притворяться. Заводит машину и едет на юго-восток. Через несколько миль приязненно спрашивает:

– О чем думаешь?

Вебер качает головой. Словами не описать. Молчание ее нервирует. Она сжимает руль, на лице – явная готовность к худшему.

Он касается костяшками пальцев ее предплечья.

– Думал вот что: у меня такое чувство, будто я знаю тебя всю жизнь.

Она поворачивается к нему, треща по швам. Не верит словам, но принимает ответ. Глубоко внутри понимает, куда они держат путь. Глубоко внутри уже терзается еще невысказанными словами.

Именно в этот момент он решает спросить:

– Что за сюжет ты готовила? Когда впервые приехала сюда.

Следует полтора километра молчания. Часть Вебера надеется, что она проигнорирует вопрос. Не хочется знать ответ. Вебер чувствует то, что почувствовал при первой встрече, – страх, прикрытый фальшивой маской самообладания. Краем глаза он видит рядом с собой кого-то другого. Словно рядом с ним женщина, которую он однажды обследовал. Пусть звать ее будут Гермия. Так вот у Гермии была одна особенность: периферийным зрением она часто улавливала слева силуэты детей, даже слышала смех, но стоило повернуть голову, как они тут же исчезали.

– Ты о чем? – наконец спрашивает она. Голос – яркая эмаль на пепле.

Вебер не вправе на нее давить. Он – не правосудие, а само двуличие.

– На кого работала?

На самом деле знать это ему необязательно. Но ведь существует доказанный неврологический феномен: активность в вербальном центре оказывает подавляющий эффект на боль.

Барбара впивается пальцами в руль и выезжает на прямую, как линейка, дорогу.

– На «Дедхэм Глен». Год выходила на смены каждый день. Зарабатывала тысячу двести долларов в месяц.

Аномалии в результатах Марка обретают смысл. Он знает, что произошло.

– Друг Карин, – говорит он. – Защитник природы. Ты брала у него интервью по телефону год назад.

Ее глаза блестят, а покрасневшие ноздри дрожат, как кролики. Упрямство высвобождает последнюю, еще не влюбленную в нее часть его души.

– Вода, – коротко отвечает она. Четко и по делу, как журналист. – Сюжет был про воду.

Они проезжают еще четыреста метров в сгущающихся сумерках. Она продолжает в приборную панель:

– Скоро их будет много.

Она собирается с силами, встряхивает головой и обрушивает на него всю силу своей пустоты. Пытается изобразить беззаботную модель с обложки модного журнала. Вебера бы это оттолкнуло, не разгляди он в ней того, что обнаружил в себе. Отчаянную надежду избежать разоблачения.

– Я все расскажу. Что хочешь знать?

Ничего. Как и прежде, он готов исчезнуть вместе, убежать туда, где не существует даже слов.

– Корреспондент, – говорит она лобовому стеклу. Мимо проносится еще один городок в три улицы. – Продюсер канала «Кейблнейшн Ньюз». Обязанности – найти интересную тему, проработать ее, подготовить, распланировать интервью, отобрать нужные исследования. Я всегда старалась… соответствовать рассказываемой истории. Глубоко копала, погружалась в материал. Это, думаю, меня и погубило. Проработала редактором семь лет, продюсером – три с половиной. Могла перейти на более ответственную должность и сидеть сложа руки, пока не выгонят на покой.

Вебер смотрит на морщинки на ее шее, которых никогда не замечал. Сухожилия напрягаются под сжатой челюстью. Лицо