Создатель эха - Ричард Пауэрс

намного больше, чем он себе представлял. Медленные, полные взмахи, длинные первичные маховые выгибаются в дугу над телом, затем опускаются под него, словно шаль, которою то и дело накидывают на плечи. Шеи вытянуты, ноги свисают позади, а посередине – округлость туловища, детская игрушка на веревочках. Птица приземляется в шести метрах от их наблюдательного пункта. Расправляет крылья, размах которых больше роста Вебера. За ней тут же следуют сотни других. Ночлег на частном поле – интермедия, ничто по сравнению с кульминацией в более крупных заповедниках. Призывы сливаются и отдаются эхом, образуя единый и разрозненный глухой хор, простирающийся на мили во всех направлениях, обратно в плейстоцен.

Вебер думает: «Сильви должна это увидеть». Самая закономерная мысль в мире. Сильви и Джесс. Нет, не Джесс. А Джесси восьми-девяти лет. Город птиц ее бы точно поразил. Был ли он когда-то близок с той девочкой? Заслуживала ли самоформирующаяся малышка больше отцовских чувств?

Сбившись в кучки, птицы возвращаются на землю. Падают из небесной изящности в земную неуклюжесть. Не будь эта перемена такой горькой, Вебер бы посмеялся. Тысячи плавучих журавлей поддаются силе притяжения. Замечают людей и продолжают свой путь, погружаясь в постоянно меняющееся настоящее. С самого появления прерий, песчаных отмелей и видимой безопасности птицы собираются в этих косах. В этом столетии они пасутся на кукурузных полях. В следующем будут подбирать все, что останется.

От ледяной земли дубеет тело.

– Смотрите! – Вебер вздрагивает при звуке ее голоса, донесшегося будто с далекой планеты. – Вон, там.

Он поднимает голову. И видит себя: в придорожном баре, вместе с Барбарой Гиллеспи, насильно причиняющим себе радость на танцполе. Журавль исполняет странный, неторопливый танец. Подкидывает ветки в воздух. Поджимает пальцы ног и корчится, как медиум. Затем он и самка настороженно вскидываются: шеи вытянуты, глаза устремлены к невидимому, далекому объекту, клювы – две параллели, прочерчивающие воздух. То чередуются, то синхронизируются, зацикливая вскрики в унисон.

Вебер различает в кружащейся паре ключ к собственному растворению. А затем, с помощью тривиальной телепатии, которую может объяснить даже наука, она читает его мысли:

– Почему вы вернулись? Ради Марка? Или ради нее?

Вебер не разыгрывает непонимание. Улыбка Карин превращается в презрительную усмешку.

– Все уже поняли. Очевидно ведь.

– Что поняли?

Не могли они ничего понять. До него самого только сейчас дошло. Но даже медлительная наука склоняется к очевидному: первый всегда узнает последним.

Карин обращается к полю.

– Дэниел сказал, что она ему звонила. Давно, за год до аварии. Разнюхивала о заказнике. Говорит, она шпионажем занимается. В пользу застройщиков. Безумное предположение, да? Как одна из теорий Марка.

Вебер бы ответил, если бы мог. В голове зреет некая мысль, и он ее почти высказывает, но погружается глубже, под слова.

Карин переводит на него взгляд, и они меняются местами: она – врач, а он – испытуемый.

– Что-то случилось.

– Да, – говорит он. И видит это «что-то» – тысячи существ, прочесывающих поля на расстоянии шепота.

Карин прикрывает глаза и ложится на промерзшую землю. Вебер укладывается рядом, на бок, подперев голову согнутой рукой. Глядит на Карин, на просторы в последних угасающих янтарных бликах света в поисках женщины, с которой встретился год назад. Потом и она оглядывается на прошлое.

– Не знаю, что мне от вас было нужно. Зачем написала вам о Марке. Не знаю, что мне нужно было от него. Или кого угодно.

Она взмахивает ладонью в сторону изобличающей улики – поля, забитого птицами. В чем там вообще нуждаться?

Затем смущенно отводит взгляд. Садится, указывает на соседнюю пару: две большие взволнованные птицы расхаживают туда-сюда, расправив крылья, и что-то бормочут. Одна выводит мелодию – четыре ноты спонтанного удивления. Другая подхватывает мотив и повторяет. Вебера пронизывает звуком: творения переговариваются меж собой, исключив его из диалога. Истинная речь, которую не в состоянии расшифровать никто, кроме журавлей. Вскоре пара замолкает, осматривая землю в поисках улик. Может, они детективы или ученые. Жизнь невыразима даже для живого.

Вебер смотрит на женщину рядом. На ее лице отражается все та же мысль, причем так ясно, будто он сам вложил ту ей в голову: каково это – быть птицей?

– Вон там, – произносит она, кивая на прогуливающуюся пару. – Вот про что Марк говорит.

Крылья красного, замерзшего носа раздуваются. Она в недоумении качает головой.

– Раньше они просто вылезали из перьев и становились нами, людьми. Или мы сбрасывали кожу и улетали вместе с ними. История старая как мир.

Карин смотрит на его профиль, но когда он поворачивается, отводит взгляд.

– Но самое печальное – они не способны любить. Образовывают пары на всю жизнь. Каждый год пролетают вместе тысячи километров. Вместе растят птенцов. Притворяются, что сломали крыло, чтобы отвлечь хищника от детенышей. Даже жертвуют собой, чтобы спасти потомство. Но нет. Любой ученый скажет: птицы не чувствуют любви. У птиц даже нет «я»! Мы сильно отличаемся. Ничего общего.

И Вебер начинает понимать, в чем она его винит. Будь он способен на слова, то извинился бы.

Та птица из пары, что покрупнее, поворачивается и смотрит на него. Некая тайна прячется во взгляде доисторического существа – тайна о нем, но ему не принадлежащая. Чистый, дикий взгляд, твердое знание бытия, которое Вебер позабыл.

Женщина продолжает говорить. Высказывает что-то, непонятное и далекое, но с упорством и настойчивостью. Сообщает о водных войнах. Как защитники природы одержали мимолетную победу, после которой их ждет вечный проигрыш. Она видела расчеты, и нет в мире силы, способной остановить застройщиков. Ее лицо превращается в уродливую маску. Она машет рукой в сторону уставившейся на нее птицы – та пугается и улетает прочь.

– Почему нам этого недостаточно? В таком виде, каком есть? Если бы люди только знали…

Но если бы люди знали, то поле бы заполонили наблюдатели.

– Как думаете, сколько у нас осталось? – спрашивает она. – Господи, да что с нами не так? Вы же эксперт. Что у нас такого в мозгу, что не дает?..

Небо совсем потемнело, и Вебер не видит, к чему она ведет. Оба оказываются пленниками собственных ям и смотрят в немыслимо долгую ночь.

Карин продолжает вслух, словно остались уже только воспоминания.

– Помню, как отец впервые привез нас сюда. Мы совсем детьми были. Я, Марк и отец сидели в этом поле. В этом самом. Стояло раннее утро, солнце еще не взошло. Обязательно гляньте на журавлей утром. Вечернее шоу – это так, театр. А утреннее – просто божественное. Мы втроем встречали рассвет. Тогда еще счастливыми были. И отец тогда казался мудрейшим человеком на свете. Так и слышу его слова. Как он рассказывал нам про журавлей, как они ориентируются. Он сам был пилотом, и ему нравилось, как они год за годом следуют ориентирам, чтобы отыскать это самое место. Как распознают поля. «Журавли