Юность Бабы-Яги - Владимир Качан

И почему это люди на садовых скамейках сидели тогда преимущественно на спинках, поставив ноги на сиденья? Так же неудобно. Ну ладно, допустим, сиденья уже все равно грязные и кто-то боялся запачкать брюки, джинсы, штаны. Но если даже чистые сиденья (Саша проверял), все равно сидят на спинках. И потом, тем двум бомжам – чего бояться-то? Запачкаться, что ли? Запачкаться можно было только об них самих. И все равно их ноги в рваных ботах покоились на сиденье. Они тогда не вызвали в Саше обычного в таких случаях сочувствия. И лишь по одной причине. Рядом со скамейкой, на спинке которой они примостились, стоял мусорный ящик, а в нем рылась в поисках бутылок или другого какого вторсырья – несчастная старуха, очень худая, но опрятно одетая. Оба бомжа с одинаковым выражением лиц смотрели на старуху. Они смотрели на нее с высокомерием! Оно в их, так сказать, общественном статусе выглядело уморительным. «Ну надо же, как опустилась!» – можно было прочесть на их изжеванных мордах. Снобизм бомжей по отношению к нищей старухе, стоящей, по их мнению, еще ниже на ступеньках социальной лестницы… Жуть какая-то! Но и Москва тогда была… вспомнить страшновато!

Мысли опять вернулись к поликлинике. Те гардеробщица и охранник ведь точно такие же, природа их высокомерия по отношению к больным знаменитостям была той же. Как и бомжей, только одно возвышало их в собственных глазах, что кому-то хуже, чем им. Смешно было, когда перед процедурным кабинетом он встретил одну из своих первых любовей, еще до Виолетты. О самой Виолетте, надо сказать, Александр Юрьевич теперь вообще почти не вспоминал, а если и вспоминал, то как о детской скарлатине, которая налетела и прошла. А сейчас вдруг вспомнил, да и то только в связи с тем, что это увлечение было как раз перед Виолеттой, перед его поездкой в Севастополь. Несколько лет не вспоминал, а сейчас вдруг… (Да вовсе не вдруг, господа, мы вскоре это увидим!)

Ненадолго обратившись к Виолетте, в том смысле, что интересно было бы узнать, жива ли она, где и что делает, – Сашины мысли вновь перескочили к той встрече с бывшей возлюбленной в поликлинике. Ну, она-то узнала его сразу – время от времени он ведь напоминал о себе по телевизору, а Саша узнал с трудом, после того, как она напомнила. Комизм ситуации заключался в том, что они оба пришли на укол. Причем, она выходила из кабинета, а Саша входил. Вот тут-то они и встретились.

– О, привет, – сказала она, будто они расстались только вчера. – Ты на укол?

– Да.

– Внутримышечно?

– Да, – застенчиво признался Александр Юрьевич.

– И мне внутримышечно, – усмехнулась бывшая подруга.

После медицинской преамбулы состоялся короткий разговор с элементами типа «а помнишь?» или «сколько лет, сколько зим». Но это не важно. Важно, грустно, но и комично было то, что встретились на уколах две старые жопы, которые когда-то воспринимались их хозяевами исключительно в плане эротическом, возбуждающем. Ну надо же было встретиться так!

Вспоминая про Виолетту и про бывшую подругу, Саша все больше углублялся в лес. Наверное, из-за Виолетты и связанного с ней драматического периода в своей жизни Саше захотелось переключиться на что-то противоположное, хорошее. Он стал с нежностью вспоминать о жене Вике. Он думал когда-то, что Виолетта для него – своего рода Мэрилин Монро, а Вика – Одри Хэпберн. Яркая, чувственная красота одной все же уступила в его жизни обаянию, чистоте и верности другой. Хэпберн в лице Виктории все ж таки победила в конечном итоге. Победила по праву…

Ну, да ладно, что там Виолетта, ужасная, роковая страница жизни. Лучше о сыне. О младшем. Ребенок с раннего детства обещал вырасти в поэта, что вызывало в Саше законную отцовскую гордость. Он совсем еще маленьким выдавал такое, что иным взрослым никогда в голову не придет. Талантливый ребенок, извалявшись однажды в снегу, например, сказал: «Я весь взъерошенный сосульками». Образное мышление у парня, это ясно. Или вот, в море купался, – гордо вспоминал счастливый отец, ему говорят: «Выходи скорей из воды, замерз весь, губы синие». А он в ответ: «У меня губы синие потому, что море синее». Логично же! Или, вот, говорил: «Я кудрявый мальчик. Вот у меня кудрик». Не кудряшка, заметьте, а чудный неологизм – «кудрик». Ведь куда лучше, чем кудряшка или даже локон! А вот еще, чудесное: «Зачем ты надел на голову коробку?» – «Я надел на голову коробку, чтоб мне веселее было». Ведь нечего возразить, действительно с коробкой на голове – намного веселее. А вот эта прелесть: «У волшебниц нет пистолетов, а есть волшебные палки».

Когда стал чуть постарше, удочку называл рыболовкой, а в зоопарке возле клетки с нутрией в 11 часов утра высказался: «Утренняя нутрия». Поэзия! Звукопись! Мегафон в руках у милиционера назвал «говорялкой». Смешно ведь, правда? Поссорились как-то с Викой, не всерьез, конечно, но разговаривали на повышенных тонах. И тут мальчик разумно вмешался. Сказал: «Вам не кричать друг на друга надо, а меня растить». Александр Юрьевич все вспоминал с умилением: «Когда я, вконец измученный, пришел с эфира, – улыбался он своим мыслям, – он что сказал? Он сказал: «Папа сегодня, как тушеная муха». И утром: «Папа, мне приснился кошмарный сон! – Какой? – Как будто у моей невесты нога подвернулась». Или чего стоит, к примеру, такое: «едрена вождь», или «не буду яйцо есть, противно. Желток меня возмущает». А город Владивосток назвал – «Вроде Восток». Но особенно вот это: «Папа, ты не переставай спортом заниматься. Мускулы будут сильнее и сильнее, ты все моложе и моложе, и вообще, можешь добиться того, что станешь мальчишкой – выйдешь в люди». А на прогулке: «Папа, а такс кто-нибудь покупает? Они такие низенькие, такие одинокие». И попозже: «Я знаю, где тут можно писать, чтобы никто не видел. Есть места, где страшное одиночество. Я там одно дерево спас от засухи, когда пописал». А «у Бабы-Яги третий глаз на подзатыльнике». Саша не все афоризмы сына помнил, и теперь жалел, что не записывал в свое время.

Однако умилению по поводу сына, которого тоже назвали Сашей по просьбе Вики, умилению по поводу того, что сын пошел в него, обладая завидным образным мышлением, да и вообще – всему этому нежному семейному сиропу пришел конец.

Александр Юрьевич огляделся. И понял, что заблудился. Испуга не было пока. Лес был весь белый от берез. Было свежо и пусто. Как-то незаметно тропинка кончилась. Куда идти, непонятно. Саша, мало того, что обладал, вернее, не обладал умением ориентироваться на местности, – у него и компаса даже не было. До этого он никогда так далеко не забредал и всегда знал, куда возвращаться. Сейчас не знал даже примерно. Он забеспокоился и пошел, как ему казалось, назад, но через полчаса понял, что зашел совсем не туда, а куда-то в сторону. Тревога росла, даже «ау» крикнуть было некому.

И тут ему показалось, что впереди, за деревьями, он видит дом, очертания какого-то строения. Саша бросился туда, ломая кусты и ветки. Перед ним оказалась небольшая поляна, а за ней металлический забор с воротами. А на воротах табличка: «Частное владение». За забором – красивый газон, сад, в глубине – дом, за ним – край какого-то водоема, может быть, искусственного пруда. И никого, ни одной живой души не видать. Саша не без иронии подумал о последнем афоризме сына, который он припомнил – про Бабу-ягу. Ну как же, как же, естественно, Баба-Яга. В избушке на курьих ножках. Только не избушка. Настоящая вилла посреди глухого, дремучего леса. Странно.

– Эй, хозяева! – крикнул Саша. Есть тут кто-нибудь? – Никто не отозвался. – Избушка, избушка, – пошутил он про себя, однако не заметил, как пробормотал это вслух, – повернись к лесу задом, а ко мне передом!

И вдруг ворота медленно, с глухим шумом стали раздвигаться.

«Что за чертовщина!» – подумал Александр Юрьевич, – пароль у них, что ли такой?»

Он осторожно вошел. Ворота за ним так же медленно закрылись. Никто не вышел навстречу. Ничего не оставалось, как пойти в дом. Он подошел к солидной массивной двери с бронзовой ручкой и в нерешительности остановился. Из-за двери раздался громкий хохот, женский, но басовитый, а затем голос:

– Входи, входи, не стесняйся. Чего уж там. Сам пришел, теперь входи.

Саша нажал ручку и вошел.

Все то время, пока он шел через поляну к забору, потом по двору, подходил к двери и топтался там – за ним следил глазок видеокамеры, и не одной. А внутри дома, увидев сначала, кто стоит у ворот, пожилая женщина со следами былой красоты на лице неспешно подошла к зеркалу и с отвращением посмотрела на себя. «Да, изнурительная борьба со старостью, в которой заранее известно, кто одержит победу», – подумала она. Сейчас ее внешность могла бы вызвать у кого-то только сочувствие , а у нее самой – злость и депрессию. На щеке – бородавка с волосками, а бывший когда-то легкий девичий пушок на прелестном личике постепенно превратился в заметные усики и вполне мужскую темную щетинку. Ладно, есть же эпиляторы, но это потом… А чтоб побыстрее – бритва «Филипс». Ничего, еще не вечер! Еще погуляем! Еще потанцуем на балу! Будет сегодня у меня бал, да какой! Она быстро пошла в ванную приводить лицо в порядок. А по пути крикнула уже вошедшему Саше: