МИД. Министры иностранных дел. Внешняя политика России: от Ленина и Троцкого – до Путина и Медведева - Леонид Млечин

В Вене Хрущев и Молотов встретились в последний раз. В столице Австрии в начале июня 1961 года состоялась встреча Никиты Сергеевича с новым американским президентом Джоном Кеннеди. Хрущева встречали все советские дипломаты, в том числе представитель в МАГАТЭ Молотов. Он пришел на вокзал вместе с Полиной Семеновной.

Хрущев широко улыбнулся и приветственно сказал:

— А-а, Вячеслав Михайлович, здравствуйте, я вас очень рад видеть.

Но едва ли тому было приятно с ним встретиться. Судьба Молотова решилась через несколько месяцев, когда он обратился к руководству партии с очередной запиской. Вячеслав Михайлович напрасно напомнил о себе — вызвал раздражение. 7 октября на заседании президиума ЦК Хрущев сказал:

— Может быть, отозвать его из Вены? А если будет упорствовать, так и исключить из партии…

Молотова отозвали в Москву, а в феврале 1962 года первичная организация управления делами Совета министров исключила его из партии. Вячеслав Михайлович протестовал. Его дело разбирал Свердловский райком, потом Московский горком партии. Окончательное решение принял первый секретарь горкома Петр Нилович Демичев:

— Вы должны сдать ваш партийный билет.

Комитет партийного контроля при ЦК КПСС счел исключение правильным.

Молотов не смирился с исключением из партии и ежемесячно посылал в ЦК партийные взносы. За ним, как и за другими бывшими партийными руководителями, следили, разговоры записывались. Председателю КГБ Владимиру Ефимовичу Семичастному в 1962 году Хрущев поручил побеседовать с Кагановичем, который продолжал говорить о том, что его несправедливо отправили в отставку. Опытный Лазарь Моисеевич приехал на Лубянку с узелком, думая, что его посадят.

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА В ЦК

Железное здоровье и характер помогли Молотову пережить все неприятности. Он никогда ни о чем не жалел, не переживал, не корил себя за ошибки и потому легче других приспособился к пенсионной жизни.

Его внук, известный политолог Вячеслав Никонов говорил мне:

— Он начисто был лишен комплексов, интеллигентского самокопания. Он был бескомпромиссным. Настоящий большевик.

— Сожалел ли он о чем-нибудь? О своем участии в репрессиях?

— Нет. Он не менял взглядов. Революционеры — самые консервативные люди.

Сожалел Молотов только об аресте жены.

— Это была трогательная пара, — вспоминает Вячеслав Никонов, — дед чувствовал вину перед ней.

Александр Трифонович Твардовский записал в дневнике, как в больнице увидел супругов Молотовых:

«Мы — я, Кербель, Печерский — соступили с дорожки, на траву, при их приближении, «Зачем же — места хватит», — с готовностью заговорить, но и не навязываясь ни на секунду лишнюю, приостановились. Он без пиджака — опрятный, в рубашке и галстуке, она сухонькая, синенькая старушка с выправкой бывшей красавицы, с легкостью походки — ей 72 + перенесенная операция («та»). Врачи о них: интеллигентные люди, знающие слова «спасибо», «пожалуйста» и т. п.

Вспоминаю о том, что этот самый Вячеслав Михайлович, за руку которого она идет — образ любящей стариковской пары — до трогательности, — сидел в политбюро и подписывал все ужасные бумаги, когда она, Жемчужина, сидела «там». Сейчас приходят на память слова Черчилля из его воспоминаний: «Что, если бы я родился на свет Молотовым? Лучше бы мне вовсе не родиться на свет!»

После отставки Молотов перебрался в квартиру в известном доме для начальства на улице Грановского. Ему дали самую обыкновенную пенсию — сто двадцать рублей. Когда борьба с «культом личности Сталина» стала ослабевать, материальное положение Молотова улучшилось. Пенсию повысили до двухсот пятидесяти рублей, через некоторое время добавили еще пятьдесят.

Потом Молотов получил и талоны в так называемую столовую лечебного питания — закрытый продуктовый распределитель для начальства на той же улице Грановского. Дачу в правительственном поселке в Жуковке попросила в управлении делами Совета министров Полина Семеновна Жемчужина:

— Если вы его не уважаете, то вспомните, что я тоже была наркомом и членом ЦК.

Со временем за дачу стало платить государство. Женщину, которая готовила Вячеславу Михайловичу, оформили в штат дачной конторы поварихой. Посуду выдали бесплатно.

Молотов и на склоне лет в разговорах продолжал возвеличивать Сталина. Почему? Он был при Сталине вторым человеком. Если Сталин великий, то и он почти великий. Все бывшие члены политбюро, кроме Хрущева, сохранили рабское восхищение Сталиным. Даже изгнанные им, подвешенные на волоске, они с умилением вспоминали, что работали с великим человеком. Ведь это он вознес их на вершину власти.

Помимо поэта Феликса Чуева на даче в Жуковке у Молотова бывал и писатель Иван Стаднюк, который, слушая его рассказы, написал роман «Война». Иван Фотиевич, потрясенный общением с великим человеком, записывал за Молотовым каждое его слово. А Вячеслав Михайлович, по существу, диктовал ему свое историческое алиби — он снимал с себя ответственность за сговор с Гитлером и за катастрофу 1941 года.

Молотову нравилось, когда его поклонники говорили, что они со Сталиным приняли страну с сохой, а оставили ее с атомной бомбой. И никогда Вячеслав Михайлович не думал о том, что они не смогли уберечь страну от страшной войны, не спасли миллионы людей, не подготовили армию к войне с Германией. Зато ради подготовки к войне с Соединенными Штатами окончательно искалечили страну. Да, Сталин с Молотовым оставили страну с большим количеством ракет и танков, но нищей и голодной и со всех сторон окруженной врагами.

Иван Стаднюк вспоминал:

— Каждый раз, когда мы усаживались за обеденный стол, Молотов находил удобную минуту и произносил тост за «великого продолжателя дела Ленина». Все вставали, поднималась и Жемчужина, чокаясь со всеми, добавляла какие-то слова, возвеличивающие Сталина.

Стаднюк спросил Молотова, правда ли, что он утвердил список из трехсот человек, приговоренных к расстрелу.

— Правда! — без колебаний ответил Молотов. — Я бы и сейчас подписал тот список, ибо знал, что все эти люди представляли собой. Никаких сомнений!

В архивах сохранилось всего триста семьдесят два списка, которые утвердил Молотов. Это те, кого приговорила к смерти Военная коллегия Верховного суда в короткий период с февраля 1937 по сентябрь 1938 года — в общей сложности около пяти тысяч человек. Они реабилитированы.

В конце жизни Молотов вдруг собрал письма Сталина, которые хранились у него дома, и сдал их в Центральный партийный архив. Не в ЦК, где они могли сгинуть, под сукно лечь, а в архив, где их зарегистрировали. Молотов успел после смерти Сталина почистить архив — у него была такая возможность, пока он оставался членом президиума ЦК. А сталинские письма сохранил, хотя обязан был их сдать, тем более что некоторые из них вообще были адресованы не ему, а Томскому или Бухарину. Хранение их было опасным делом при Сталине, который не любил, когда подписанные им бумаги оказывались в чужих руках.