Святослав (Железная заря) - Игорь Генералов

С сыном стратига, о котором вскользь как-то упомянул на Хортице Игорь Молодой как о «друге росов», Святослав познакомился на пиру. Княжич сразу обратил внимание на быстроглазого, лет восемнадцати, юношу, сидевшего рядом с Антонином и часто и внимательно рассматривающим Святослава. Асмунд наклонился к уху воспитанника и шепнул:

— Это Калокир, сын Антонина. Бают, умом вельми светел, при дворе базилевса будет служить, наукам различным обучаться.

Калокир был похож на отца и лицом, и статью, и, сравнивая их, Святослав невольно сравнил себя со своим отцом, примерив, опять же нечаянно, на себя дружбу, так могущую состояться между сыновьями двух воинов. Некогда Антонин, истинный херсонец, воспитывал сына в неприятии Византии, называя Константинополь не иначе как жирным отвисшим брюхом на теле всего разложившегося тела некогда великой римской империи, но жизненно необходимой Таврии, как старый корабль, нужный до тех пор, пока не появится новый. Впрочем, ромеи тоже недолюбливали херсонитов, посматривая на них с гордостью и свысока, как столичный житель смотрит на мужика, живущего на задворках империи. Чем больше среди соседей друзей, тем меньше врагов — золотое правило Херсонеса. Херсониты не брезговали дружбой с варварами. Калокир, дождавшись, пока пир разгуляется, пересел поближе к Святославу.

— Здравствуй, — обратился он к нему по-гречески, достаточно громко, чтобы рус его услышал, и достаточно тихо, чтобы на это не обратили внимания другие, — я слышал много хорошего о твоём отце и матери твоей, княгине Ольге.

Княжич обернулся, мелькнувший в глазах интерес сменился недоверием. В свои немногие годы он был уже знаком с подхалимством некоторых бояр, чаявших в нём матереющего наследника. Однако Калокир оказался не таким. Не распинаясь о вечной дружбе и достоинствах русских князей, предложил назавтра показать город, потом, переведя разговор, рассказывал о присутствующих на пиру гостях, называл их имена, принадлежность и кто и откуда. Заметив, что Святослав стал слушать вполуха, под предлогом, что его зовёт отец, ушёл, дабы не утомлять собеседника. Таким образом Калокир о себе оставил первое хорошее впечатление. Потом в последующие дни они много беседовали, находя во взглядах друг друга много общего.

Эти дни запомнились навсегда и вспоминались до конца жизни. Когда они с Калокиром уходили далеко от города, забирались на скалы и смотрели оттуда закат. Велико было безбрежное море, в отличие от воли и величия степи не таившее в себе топота вражеской конницы. Человек мелок перед морем, и смел тот, кто бросает ему вызов. Тянутся в сторону Бухты Символов игрушечные кораблики, а сереющее море заглатывает солнечный блин, уже не видный у подножия скалы, но всё ещё видимый здесь наверху. И хотелось остаться на этой ласковой земле, есть сочные сладкие плоды, ходить в море, смотреть так вот на закат...

Как бывает в младые годы — не обошлось и без шалостей. Калокир сводил своего нового друга в лупанар, причём не единожды. Святослав сначала немало удивился, что за это приходится платить, особенно сыну стратига. На Руси можно было словить какую-нибудь податливую портомойницу, да и в соседних сёлах полно баб, которые княжичу не откажут, другое дело — что ни Асмунд, ни Свенельд блуд не поощряли, ибо воину прилично воздержание, а распутство расслабляет тело и голову, даёт марам[30]овладеть твоею душой, и то же самое твердили волхвы, но не только про воинов, но и про всех Даждьбожьих внуков. Впрочем, портомойницам стоило поучиться у девок из лупанара, и Святослав решил, что не зря было уплачено звонкой монетой.

Глава 11

Тяжело нагруженный торговый корабль-скаф нехотя забрался на волну и неуклюже с неё съехал. Ветер наполнял паруса, давая отдых гребцам. Византийский купец Никита наслюнявил палец, поднял вверх. Похоже, ветер дует уверенно, хоть в этом теперь везёт. Никита забил свои трюмы под самую завязку, рассчитывая всё продать и купить через год большой мюриамфор, с несколькими палубными ярусами. Прибыток рос медленно, и Никита опережал время, ради экономии даже посадив на вёсла рабов, вместо того чтобы нанять гребцов. Рабы — самый беспокойный груз на корабле, раб закован в железо, раб болеет многоразличными болезнями, он заразен, он умирает, кроме того, раб, взятый в неволю недавно и не смирившийся ещё со своей участью, опасен для своих господ. Вчера Никита проклял всё, когда парус безвольно висел целый день, а в Херсонес надо спешить. Плеть надсмотрщика щёлкала беспрерывно, и Никите пришлось выбросить за борт двух сдохших от работы невольников. Рабы роптали, а те два друга-варвара из разных варварских племён с ненавистью смотрели на купца в четыре светлых глаза — эти опасны, надо бы их развести по разным концам корабля.

Варваров звали Хальвдан и Станила. Хальвдан в прошлом был морским разбойником из племени ютов, Станила — славянин, из племени кривичей. Когда-то Станила прибыл в Византию с двумя друзьями славы поискать и нажить богатства, о котором на родине ходило много толков один другого чуднее. С тех пор они побывали в бессчетных сшибках, судьба заставляла изнывать от безжалостного горячего солнца, терпеть голод и жажду. Здесь, несомненно, жили другие боги, ибо Даждьбог[31]Сварожич не позволил бы так нещадно палить мать землю, а скорее всего единственный бог ромеев не может уследить за всем и навести порядок, потому что ему нужны помощники. Однако славяне дали уговорить себя служителям Иисуса Христа принять ромейскую веру, получив взамен по золотой номисме[32]и тёплое место в царьградской страже.

Так случилось, что Станила был назначен охранять анфипата Луция, что зачем-то плыл в Болгарию. На корабле он познакомился с Хальвданом, который ранее служил в Ладоге и неплохо говорил по-славянски. На втором дне пути, начало штормить, и Станила, непривычный к морю, провёл день свесившись за борт. Когда сошли для ночлега на берег, он, усталый, рухнул спать под тёплым южным небом. Разбудил его Хальвдан. Увидев в руках нового знакомого оружие, едва соображая из-за прилипшего тяжёлого сна, привычкой воина надел бронь и опоясался мечом.

Едва забрезжил рассвет — стан гудел потревоженным ульем, бегали люди, слышались крики и лязг железа — видимо, стража прозевала нападение. Не пробежав и десяти саженей, сшиблись с какими-то по одеянию и доспехам похожими на болгар. Нападавшие, не ожидав отпора, отбежали. Шатёр Луция был повален, полотно разорвано и залито кровью. Вокруг уже заканчивалась схватка в пользу нападавших, те вязали пленных, добивали раненых. Один, не остывший от лёгкой победы, уверенно кинулся на Станилу. Кривич играючи ушёл от удара, рубанул противника по ногам, тот, взвыв, откатился в сторону и был добит Хальвданом. Остальные, бросившиеся за товарищем, остановились. Нет, это были не воины, скорее збродни, или подсылы, для чьёго-нибудь убийства.

Станила расставил ноги чуть шире, привычно оценил противников, чуял, что за спиной стоит его новый знакомец, от этого стало спокойнее и бодрее.

— Бросьте оружие! Ваш хозяин мёртв, и вам некого защищать! — прозвучала до боли знакомая ромейская речь. Говорившему было лет сорок, кажется, Станила видел его в Большом императорском дворце, когда нёс там стражу.

— Клянусь Богом, я сохраню вам жизнь!

Поколебавшись, друзья вложили мечи в ножны, не привыкшие нарушать клятвы, они поверили. Потому не захотели обратить внимание, как кольцо вокруг них сжалось плотнее и им начали крутить руки и отбирать оружие. Они не сопротивлялись — нарушивший клятву теряет честь, таких не делают вождями. Ромей приблизился к ним.

— Мне приказали убить всех, кто видел это, — он кивнул в сторону порушенного стана, — но рабы молчат так же, как и мёртвые, только рабы ещё приносят прибыль.

Хальвдан рванулся из цепких рук.

— Ты обещал нас отпустить!

— Я обещал лишь сохранить вам жизнь, — возразил ромей, — помните моё великодушие...

Их продали на корабль хорезмийскому купцу, плывшему в Трапезунд. Если рабство можно назвать везением, то им повезло: в Трапезунде их не разлучили, а продали вот этому купцу, Никите. С тех пор прошло чуть более месяца.

На палубе засуетились, увидев на окоёме чужой корабль. Из-за высокого борта гребцам не было видно, и Хальвдан приподнялся со скамьи, хлёсткий щелчок плети над головой усадил его обратно.

— Что там? Успел рассмотреть? — поинтересовался Станила.

— Лодья, похожая на русскую.

— То-то они засуетились, — злорадно усмехнулся славянин, — это тмутараканцы, сейчас ромеям достанется!

Плеть надсмотрщика засвистела чаще, в умелых руках она могла нанести серьёзное увечье, пока только пугала. Впрочем, рабы не умели грести, когда их хозяевам угрожала опасность.

Византийцы вооружались, готовились к битве. Никита всё тревожнее оглядывался на лодью русов. Нет, не уйти!