Снег в августе - Пит Хэмилл

к книгам, снова взглянув на лицо женщины, стараясь не выдавать свой интерес. Он пробежал пальцами по корешкам книг и вспомнил сцену из какого-то фильма, где сыщик нажимает на книжный шкаф – и тот поддается, открывая дверь в секретную комнату.

– Нравятся мои сокровища? – сказал рабби, и сердце Майкла екнуло.

– Что?

– Мои книги, – сказал рабби, ткнув рукой в книги на второй сверху полке под фотографией женщины. – Это все, что у меня есть, но ведь это сокровище, да?

Сердце Майкла успокоилось, пока он разглядывал книги. Названия их были на языках, которых он не знал, а некоторые состояли из совершенно незнакомых букв.

– Ты любить книги? – спросил рабби.

– Да, – ответил Майкл. – Но они – они что, на еврейском?

Рабби показал пальцем на кожаные переплеты самых толстых книг.

– Это не на еврейском, а на иврите, – сказал он. Затем показал на книги потоньше, с потрепанными бумажными корешками. – А эти на идише.

– А в чем разница?

– Иврит это… э… ну, – он перевел взгляд на словарь. – Я́зык Израиля.

В слове «язык» ударение пришлось на первый слог. Майкл помотал головой и произнес правильно, рабби кивнул, подняв черные кустистые брови в знак признательности.

– Да, язы́к, – он перенес ударение куда надо. – Хорошо, слушай, мне нужна твоя помощь. Пожалуйста, сказать мне, когда я делаю ошибку. Язы́к, язы́к. Хорошо. В общем, иврит – этот язык Торы и Талмуда…

– Это язык, – поправил его Майкл, вспоминая нудные упражнения на уроках грамматики. – Это язык, это стол, это плита.

– Это чай! – улыбнулся рабби.

Он подошел к плите, поднял кипевший чайник и налил воды в заварник.

– То, что у нас будет, – это чай!

– А другие книги? – сказал Майкл. – Вы начали говорить…

– Идиш, – сказал рабби. – Язык народа. Обычных людей. Не раввинов. Простых людей.

– А о чем эти книги?

Рабби стоял перед этажеркой.

– Это обо всем, – сказал он, снимая с полки том. – О религии. Об истории евреев, – он взвесил на руке книгу. – Но есть и Бальзак. Знаешь Бальзак?

– Нет.

– Очень хороший Бальзак. Очень умный францужанин. Тебе надо читать Бальзак. Он знает все. А вот Генрих Гейне. Очень хорошие стихи. А вот Толстой, он очень великий.

Майкл присел на корточки, взял с нижней полки пыльную книгу и раскрыл ее:

– А это – на иврите или на идише?

Рабби напялил на нос очки:

– На идиш.

– А про что книга?

– Это очень смешная история. И очень печальная. Добрый солдат Швейк. Чешский солдат, он знает, что война – это сумасшествие. Я уверен, что он есть и в английских книгах.

Рабби отвернулся и достал с полки над раковиной два стакана. Он налил в них чай. А затем сложил газеты и отодвинул их в сторону, поставил стаканы на стол и жестом пригласил мальчика присоединиться. Майкл никогда до этого не пил чай из стаканов. Затем рабби поставил на стол сахарницу с ложкой. Вдруг он испуганно подался вперед и подал Майклу руку. Мальчик ее пожал.

– Я рабби Хирш, – сказал он. – Иегуда Хирш.

– Майкл Делвин, – сказал мальчик.

– Ты добрóй мальчик, – сказал рабби. Майкл поправил его: дóбрый. Поднял стакан и отхлебнул из него. Стакан оказался горячим.

– Это замечательно, – сказал он, ставя стакан на стол, чтобы дать чаю остыть.

– В Америке трудно найти хороший чай, – сказал рабби. – Может, дело в воде?

Ага, он же из Европы, а там вода другая. Майкл вспомнил синие тома энциклопедии и спросил рабби, не из Польши ли он.

– Нет. Из Праги. Знаешь, где Прага?

– Я знаю Пражского младенца Иисуса. Это статуя Иисуса, которая вроде делает чудеса и всякое такое. У нас в церкви продают уменьшенные копии. Но где Прага, я точно не знаю.

– В Чехословакии, – ответил рабби. – Прага красивый город. Шейн. Зейер шейн[9]… Самый красивый город во всей Европе.

В его голосе послышалась печаль, и он, судя по виду, насторожился. Майклу это напомнило маму, когда та пела песни о далекой Ирландии, которую она покинула. Старая родина, как она обычно говорила. А жила при этом в новой.

– Почему ты думаешь, что я польский?

– Я прочел в книге, что в Польше до войны жило три миллиона евреев.

– Это правда. А теперь? Никого не осталось. Все погибли.

Он вдруг перевел взгляд на газету:

– Английский язык такой странный.

– Вы учите его в школе?

– Нет. Нет. Учу сам. Но это очень трудно. – Он взял в руки последнюю страницу «Дейли ньюс» и показал на заголовок: – Посмотри, что это может значит?

Заголовок гласил: СТАЯ БЕРЕТ РОББИ.

– Ну, – сказал Майкл. – Это про бейсбол.

И Майкл впервые принялся объяснять пражскому рабби таинства бейсбола – в будущем они к этому еще вернутся. Начал он со «стаи» – это были «Бруклин доджерс». Стаей их окрестили за то, что много лет назад они называли себя «Воробьи». А воробьи, как известно, это птицы. Поэтому, даже сменив имя, они так и остались «стаей».

– Но «стаей» их никто не называет, – сказал мальчик. – Только в газетах. Здесь все называют их просто «Доджерс». Или «Шланги».

Рабби выглядел озабоченным.

– Шланги? – он задумался. – А что это означает?

– Ну, «шланг» – это такой лодырь, человек, от которого мало толку.

– То есть их не любят?

– Нет, мы их любим. Но, когда они проигрывают, мы их между собой называем «Шланги». Видите ли, рабби, в Бруклине многие вещи называют по-своему. В кино и по радио говорят по-другому…

Голос Майкла звучал в несколько напряженной тишине; ведь действительно – суть игры в бейсбол не так-то просто объяснить. Маму он просветить так и не сумел. Возможно, с этим надо родиться. Рабби уставился на мальчика, брови его нахмурились, будто бы он еще раз убедился в том, что английский не дастся ему запросто. Затем он показал на другое слово:

– А кто этот Робби? Шланг?

– Пока неизвестно.

Майкл объяснил, что Робби – бейсбольный игрок по имени Джеки Робинсон. Он был цветным, негром, и до этого в верхних лигах чернокожих игроков не было. Поэтому заголовок означает, что «Доджерсы» подписали с Джеки Робинсоном контракт, и если он пройдет весенние сборы, то к середине апреля будет допущен к играм на Эббетс-филд. В этом году. В тысяча девятьсот сорок седьмом. Первый негр в верхних лигах.

– А что такое верхние лиги? – спросил рабби Хирш.

– Ну, есть две высшие лиги, их можно называть и «верхними». «Доджерс» играют в Национальной лиге. И «Джайнтс», у них база на Манхэттене на стадионе «Поло граундс». Но «Янкиз», которые из Бронкса, играют в Американской лиге. Ну, и есть еще куча нижних лиг. Лучшие игроки, конечно, все в верхних, особенно сейчас, когда война кончилась…

Он силился объяснить все как можно проще. Но лицо рабби выдавало предельно допустимую концентрацию.

– Мне нужно все это изучить, – сказал он, кивая головой. – Если уж я живу в Америке, мне нужно учить себя. – Он посмотрел на Майкла. – Может быть, ты можешь учить меня.

– У-у-у, ну-у-у-у, рабби, я не знаю. Я сам еще только учусь.

– Нет-нет, ты хорошо говоришь. Ты можешь меня учить. Я это знаю.

Майкл внезапно почувствовал себя в ловушке: то, о чем просил его рабби, было сделать куда сложнее, чем щелкнуть выключателем.

– Деньги, у меня нет денег, чтобы ими тебе платить, – сказал рабби. – Но я могу тебя учить идиш. Ты мне английский, я тебе идиш.

Майкл взглянул на этажерку. Рабби выглядел бедным. Эта комната была столь же бедной, как любая комната на Эллисон-авеню; по сравнению с нею собор Святого Сердца был дворцом. Если у рабби и есть тайные сокровища, то он определенно не использует их в собственных целях. Но у него есть другие сокровища, вот они – таинственные книги на странных языках. На мгновение Майкл почувствовал, как из книг поднимаются живые люди, бородатые мужчины и темноволосые женщины, солдат, ненавидящий войну, француз, который знает все на свете, и все они разговаривают на неслыханных языках. Они поднимались с этажерки, словно туман.

Он хотел разговаривать