Изуверский интернат - Лемони Сникет

Глава девятая

Порой происходящие в чьей-то жизни события становятся внятнее, когда смотришь на них сквозь призму жизненного опыта, а проще говоря, все становится яснее с течением времени. Например, только родившийся младенец не имеет представления о шторах, и первые месяцы уходят у него главным образом на то, чтобы понять, зачем мамочка и папочка повесили на окна в детской большие куски материи. Но с возрастом, сквозь призму жизненного опыта смысл занавесей проясняется, младенец постигает слово «занавески» и замечает, что с их помощью удобно затемнять комнату, когда наступает время спать, а также украсить скучное пространство окна. Со временем он полностью принимает идею занавесей и даже сам покупает шторы или жалюзи, и все это благодаря призме жизненного опыта.

Однако чингизовская программа ОСПА ничуть не становилась яснее сквозь призму жизненного опыта Бодлеров. Если на то пошло, понять ее делалось все труднее и труднее, поскольку Вайолет, Клаус и Солнышко все больше выбивались из сил по мере того, как шли дни, а особенно ночи. Получив второе послание Чингиза через Кармелиту Спатс, они провели остальную часть дня, теряясь в догадках — что заставит их делать Учитель Чингиз на этот раз. Тройняшки Квегмайры терялись в догадках вместе с ними, и поэтому все они удивились — Бодлеры, которые снова встретились с Чингизом после обеда на лужайке, и Квегмайры, которые опять выкрались из зала и подглядывали поочередно, прячась за аркой, — когда Чингиз дунул в свисток и приказал бодлеровским сиротам бежать. Все пятеро детей полагали, что Чингиз наверняка изобрел что-то гораздо более страшное, чем пробежки.

Но если ничего зловещего в этом втором туре и не оказалось, то Вайолет, Клаусу и Солнышку это было все равно — настолько они выдохлись. Они едва слышали пронзительные свистки Чингиза и возгласы: «Продолжайте! Еще один круг!» — из-за собственного тяжелого дыхания, когда они шумно хватали воздух ртом. Они так вспотели, что отдали бы, казалось, все бодлеровское состояние за возможность принять как следует душ. А ноги у них ныли так, что они припомнить не могли, даже сквозь призму жизненного опыта, как бывает, когда ноги не болят от бедра до кончиков пальцев.

Бодлеры делали круг за кругом, почти не отрывая глаз от фосфоресцирующей линии, по-прежнему ярко светившейся на темной лужайке, и, пожалуй, это было самое тяжкое. Когда вечер перешел в ночь, Бодлеры видели уже только этот ярко светящийся круг, который отпечатался в их глазах так прочно, что никуда не исчезал, даже когда они с отчаянием всматривались в окружающую темноту. Если когда-нибудь вас фотографировали со вспышкой и яркое пятно света еще несколько мгновений стояло у вас перед глазами, вы поймете, что ощущали Бодлеры. С той только разницей, что светящийся круг настолько основательно запечатлелся у них в мозгу, что сделался зримым символом. Слово «символ» здесь означает, что светящийся круг перестал быть просто беговой дорожкой и превратился в нуль. Фосфоресцирующий нуль впечатался в их сознание и стал для них символом, иначе говоря, воплощением создавшейся ситуации. Их знания о том, что затеял Чингиз, были равны нулю. Их знания о том, зачем они бегают круг за кругом, тоже были равны нулю. И у них оставался нуль энергии, чтобы об этом размышлять.

Наконец показались первые лучи солнца, и Учитель Чингиз отпустил сиротскую команду бегунов. Бодлеры, спотыкаясь, ничего не видя перед собой, побрели в Сиротскую лачугу. Они до того устали, что даже не заметили, когда Дункан или Айседора улизнули из-под арки в общежитие после конца подглядыванья. Трое Бодлеров опять слишком устали и не переобулись в шумные башмаки, поэтому пальцы на ногах у них болели вдвойне, когда они проснулись всего через каких-то два часа, чтобы провести еще один день как в тумане. Но то был — и я с содроганием говорю вам об этом — не последний такой день, который Бодлеры провели как в тумане. Мерзкая Кармелита Спатс доставила им во время ланча новое, ставшее уже привычным послание. Они и так всё утро продремали на уроках и за секретарскими обязанностями и, получив приказ, уронили головы на стол, потому что пришли в отчаяние при мысли об еще одной ночи пробежек. Квегмайры пытались их утешить, обещая удвоить свои изыскательские усилия, но Вайолет, Клаус и Солнышко утомились так, что не могли разговаривать даже со своими ближайшими друзьями. К счастью, ближайшие друзья все прекрасно поняли и не сочли молчание Бодлеров невежливым или обескураживающим.

Невозможно, кажется, поверить, что Бодлерам удалось пережить еще один вечер ОСПА, но в периоды крайнего напряжения у человека обнаруживается скрытая энергия, таящаяся в самых изможденных уголках его тела. Я сам понял это, когда меня посреди ночи разбудила и со злобными собаками гнала шестнадцать миль разъяренная толпа, вооруженная факелами и мечами. Бодлеровские сироты обнаружили это свойство, совершая пробежки, и не только этой ночью, но еще шесть ночей подряд. Это составило внушительную сумму в девять туров ОСПА, хотя слово «внушительный» совсем не подходит для определения бесконечных ночей, заполненных одышкой, потом и ноющими ногами. Девять ночей Бодлеров терзал символический фосфоресцирующий нуль, он светился в их мозгу точно гигантская баранка — знак полного отчаяния.

И все то время, пока страдали бодлеровские сироты, страдали их школьные занятия. Как вы, несомненно, знаете сами, стоит как следует выспаться ночью — и вы с блеском проявляете себя на уроках. Поэтому учащимся рекомендуется хорошенько высыпаться, если только вы не дошли до самого интересного места в книге, которую читаете, ну тогда читайте себе всю ночь, а школьные уроки можно и побоку, иначе говоря, ими можно пренебречь. В последние дни Бодлеры чувствовали себя гораздо более усталыми, чем те, кто читает ночь напролет, поэтому они не просто пренебрегали школьными уроками, они их полностью забросили. И для каждого из них это слово имело разное значение. Для Вайолет это значило, что она была сонная и не записывала ни одного слова из рассказов мистера Реморы. Для Клауса значило, что от усталости он не мог измерить ни одного предмета, принесенного миссис Басс. А для Солнышка значило, что утомление мешало ей вообще делать что-либо из порученного завучем Ниро. Вообще-то бодлеровские сироты считали, что хорошо учиться в школе крайне важно, даже если школой заведует глупец и тиран, но они просто не в состоянии были выполнять школьные задания из-за ночных пробежек. Очень скоро светящийся круг стал не единственным нулем, который они видели. Вайолет видела нуль наверху пустой страницы, когда, сдавая тест, не могла вспомнить ни одного рассказа мистера Реморы. Клаус видел нуль в журнале с оценками, когда миссис Басс требовала сообщить точную длину гольфа, а Клаус, вместо того чтобы его измерить, заснул. Солнышко же видела нуль, когда открывала ящик со скобками и обнаруживала, что они кончились.

— Это просто смехотворно, — проговорила Айседора, когда Солнышко поделилась этой новостью с сестрой и братом в начале очередного нудного ланча. — Взять тебя, Солнышко. Тебя вообще неуместно было назначать помощницей администратора и уж совсем нелепо заставлять делать по ночам пробежки ползком и самой изготовлять скобки.

— Не смей называть мою сестру нелепой и смехотворной! — крикнул Клаус.

— Я не ее назвала смехотворной, — запротестовала Айседора, — я говорила обо всей ситуации!

— «Смехотворный» значит, что ты смеешься над нами. — Даже усталость не могла помешать Клаусу предаваться любимому занятию — толковать слова. — Я не желаю, чтобы ты над нами смеялась.

— Я не смеюсь над вами, — обиделась Айседора, — я пытаюсь помочь.

Клаус схватил свой стакан, стоявший на Айседориной стороне стола.

— Смеяться над нами — это не помощь, кексолизка ты и больше ничего.

Айседора выхватила у Клауса из руки свою серебряную вилку.

— А обзываться тоже не поможет, Клаус.

— Мамдам! — выкрикнула Солнышко.

— Ох, перестаньте вы оба, — остановил их Дункан. — Айседора, разве ты не видишь — Клаус просто устал. А ты, Клаус, разве не понимаешь, что Айседора просто расстроена?

Клаус снял очки и протянул Айседоре свой стакан.

— Я так умаялся, что ничего уже не соображаю, — сказал он. — Извини, Айседора, это я от усталости такой сварливый. Еще несколько дней, и я стану противным, как Кармелита Спатс.

Айседора протянула вилку Клаусу и похлопала его по руке в знак прощения.

— Тебе никогда не стать таким же противным.

— Кармелита Спатс? — Вайолет подняла голову с подноса. Пока Айседора с Клаусом ссорились, она спала, но, услышав имя личного посланца Учителя Чингиза, проснулась. — Она как будто не идет сообщать нам о новом приказе насчет пробежек.

— Боюсь, что идет, — произнес Дункан сокрушенно, что в данном случае означает «кивая на приближавшуюся грубую, агрессивную, грязную девчонку».