Кто в тереме живёт - Тамара Петровна Москалёва

словно танкер, забытый на приколе. Он слушал песни весёлой речки под холмом и взирал разбитыми окнами на военный госпиталь, что гроздился приземистыми бараками за кирпичным забором. Шалые девчата да голодные молодухи-вдовушки со двора и округи днями и ночами хихикали с окрепшими солдатиками на шелковистом госпитальном бережку – местной «запретной зоны», куда их тянула, как пчёл на мёд, природная сила. Певунья-речка волнами уносила в голубую даль мечты и надежды и подбрасывала к песчаному берегу одеревеневших новорожденных младенцев. Там, в «запретной зоне», по васильковой траве носится бойкая ребятня, вспугивая идиллию любовных пар под кустами.

– Нашёл! – громко хвастает малыш.

– И я нашёл! – его голопузый брат раскрывает влажную ладошку с мягким резиновым мешочком.

– И я!

– И я!

Обсасывая, детвора надувает «мешочки» и гоняет по ограде с белыми воздушными шарами. Конопатая Алька, чертыхаясь и плюясь, гоняется за ними, брезгливо вырывает «шарики» и шлёпает сорванцов по губам.

•

– Алькина-то… мать – Варька… – раскрасневшаяся дворничиха-Фрося перекинула в палисадник метёлку с лопатой. – Ох, наломалась… Ну-ка, бабы, подвиньтесь-ка… ноги не дёржут. – Женщина вытянула из обтрёпанного кармана не то шарфик, не то полотенчико, отёрла потное лицо. – Дак, слышь, чё говорю-то?.. Варька-то… опять на Алькину голову двойнят принесла.

– Да уж и не говори… – согласилась пучеглазая Лаврентьевна, – нет, чтобы девке учиться, она взаместо этого с мамкиной мелкотой должна тютюшкаться. – Лаврентьевна разбросила на коленях недовязанный половичок, довольная, пригладила его и неожиданно зашлась кашлем. Глубоким, с надрывом. Старуха широким ртом хватала воздух, по отвислым щекам лились слёзы. Она ловко вынула из пузырька таблетку, быстро проглотила. Успокоившись, продолжала: – Семьища-то, ого-го какая! Понабились, бедные, в комнатушке-то как тараканы в банке, ей богу…

•

Алька живёт в доме-танкере. Заканчивает семилетку. Каждое утро мясистыми в цыпках руками она вытаскивает огромное ведро помоев. Следом со второго этажа мячиками скатываются братишки. У Альки – большая семья. Отец, чахлый, с войны хромой мужичонка – Пал Семёнач, как его уважительно зовут бабульки, сапожничает на дому. Крупная, всегда беременная мать, рыжая Варвара, целыми днями моет полы и посуду в пивнушке через дорогу После первой дочери – Альки, она долго не рожала. Потом вдруг «развязался узелок», и горохом посыпались из Варвары ребятишки. Так что за короткое время баба наплодила кучу золотушной мелюзги, щеголяющей в соседских обносках. А соседом у Альки был и симпатяга Жорка с первого этажа. Как вытащит вечером пьяноватый Жорка гармонь да как растянет меха! Парни набегут, девчата.

«Ох… и для кого ж твоё сердце стучи-ит? С кем ты делишь печа-аль?» На пятачке танцы, пыль – столбом! Весело! Тут уж и Альке дома не сидится – вылетит бельё снимать и… застынет на полпути! Мать из окошка надрывается: «Алька, ты долго будешь на нервах-то играть?! Иди Федюшку укладывай, без тебя не спит никак!» Бесполезно, Алька прильнёт к гармонисту и… сердце её запорхает радостной бабочкой в груди!

– Алька, Жорик, «аргентинскую!» – просит молодёжь.

И зальётся гармонь переливами! И вскинет Алька белобрысую голову, и прикроет свои глаза лучистые, и запоёт… душевно так, бархатисто… Да не по-нашему: «Кишля́ри-мишля́ри-бишля́ри…» Ну Лолита Торрес[7] и всё! На конопатом Алькином носу, прижатом к румяным щекам, выступит испарина. Пшеничная косица защетинится на круглой спине. Дворовая шантрапа рты поразевает – слушает-глотает заморскую песню…

•

И была у Альки мечта заветная.

– Мам, пойду учиться на певицу!.. Уж так хочу!

– Ага! – громко пугалась мать, – певицей она хочет, смотри-ка на неё! А кто ребятёшек подымать станет? Мне одной-то не смочь! На отца надежды нету – больной весь. Давай, не сходи с ума! После нонешнего ученья работать пойдёшь: в продуктовый вон техничка нужна. Хм… тоже мне «певица»! Мелет, сама не знает чё…

В магазин Алька не захотела. Она пошла в оперный. Уборщицей. Теперь дворня и вовсе её за артистку почитала. К тому же и Алька признавалась, раскладывая открытки на дощатом столике: «Вот это я – Кармен. Ну… меня под неё загримировали. Правда-правда! А это я – Лиза… из «Пиковой». А это…» Ребята, затаив дыхание, рассматривали красоток и не знали, верить или нет сказочному Алькиному преображению из Золушки в Принцессу.

А ещё имела Алевтина тайну… сердечную: она любила Жорку! Уж так любила… пуще своей мечты заветной!

•

Жорка обитал в девятиметровке с одинокой матерью – Мотей, госпитальной прачкой. Самоучкой бойко пиликал на гармошке, оставшейся в память о погибшем отце-фронтовике, и с малолетства шастал по свадьбам, именинам да крестинам. Мать радовалась: какой-никакой, а кусок хлеба от сына-помощника. А «Помощник» рано пристрастился к «зелёному змею», открыто кадил и не слюнявыми бычками, а настоящими папиросами. Охочие до курева пацаны уважали гармониста за щедрость. На заднем дворе, вдали от взрослых глаз, он бросал на стол открытую пачку: «Угощайтесь, мужики!» «Мужики», вытирая сопли, деловито рассаживались, дымили, заводили житейские разговоры. Днями вместо школы Жорка резался с дружками в чику[8] или спускал в карты заработанные на гулянках деньги. А то (под визг старух: «Ах ты хфулюган! А ну слезай сичас же – крышу проломишь!»), громыхал по сарайкам, выпускал из-за пазухи сизарей и с улюлюканьем и свистом гонял их длинным шестом. В редкие школьные часы Жорка ходил строгим наставником и учил одноклассников уму-разуму. Во время такого «урока» он и сам не досчитался трёх зубов. Непутёвого «педагога», в конце концов, выперли из школы.

Мокроглазая Мотя валялась у директора в ногах. Тот посоветовал матери «уделять всё же сыну внимание», но, её жалея, согласился принять Жорку назад. Своенравный Жорка презрительно сплюнул разбитыми губами: «И так грамотный! Хватит с меня и шести классов». На этом и закончилась Жоркина школа. Уж как только мать ни уговаривала, он – ни в какую!

•

Давным-давно стемнело. «Ну вот где его носит, а?..» Мотя сбросила с выварки крышку – в лицо пыхнуло обжигающим паром. Горячая вонь заклубилась вверх, обволакивая лампочку и, зависнув удушливой сыростью, расползлась по комнате. Покашливая, женщина поддела толстой палкой кипящее бельё, тяжело плюхнула в корыто. Добавила холодной воды, остервенело зашоркала тряпьём по стиральной доске.

Хлопнула дверь. «Явился», – проворчала облегчённо мать, не отрываясь от корыта. Жорка неверными шагами подковылял к кровати. Вывернул с себя рубаху на пол, скидывая ботинок, что-то промычал. Мотя подозрительно глянула на сына. – Он, помятый и растрёпанный, сопел на койке распухшим носом. Мать нахмурилась, в сердцах швыранула тряпку в мыльные помои: «Да что же это за наказанье такое, а?!» Опершись о стиральную доску и тяжело дыша от быстрой работы, она начала допрос:

– Ну… и где тя… черти… таскали,