Вторжение Бурелома - Наталия Никитайская

Я тогда подумала и высказала вслух, что переливание здесь ни при чем, что сам факт материнства должен же влиять на женщину, но сейчас я сомневалась в незыблемости моего утверждения. Потому хотя бы, что повидала матерей, которые нисколько не менялись с рождением ребенка.

С непреходящим чувством "другизма" я выполняла обычные свои утренние дела. Как никогда долго вглядывалась в зеркало, изучая свое отражение. В глазах, несмотря на поселившуюся в душе боль от размолвки со Львом, ни тоски, ни страдания не было, а была ирония, готовность посмеяться и над собой, и над своим страданием... "Наверное, я стала черствее..." - подумала я. Отвечать же себе не стала, понимала: это не так. Скорее даже наоборот: я стала чувствительнее, но одновременно - вот парадокс - более защищенной, потому что не каждому переживанию и не каждой возникающей эмоции могла уже придавать черты глобальной катастрофы...

Я стала сильнее, увереннее в себе. Что-то, отдаленно похожее на сегодняшнее мое состояние, я уже пережила полгода тому назад, когда Юрка меня бросил. Но все-таки нынешняя моя перемена была во много раз сильнее и кардинальнее."Я никому не позволю отобрать у себя то, что дорого мне, что должно составить мою жизнь", - думала я. Выплывающее при этом в памяти мутное лицо Бурелома, меня пугало, но не настолько, чтобы я побоялась отринуть что бы то ни было, что Бурелом попытается мне навязать. Впрочем, с язвительной интонацией подумалось мне, ничего, кроме машины, Бурелом мне пока что и не навязывает. А машина - это вовсе не так уж плохо!..

Позвонил Юрка. Сказал, что продиктует расписание елок. Я взяла ручку и дневник.

- Сразу же хочу спросить: ты не против, чтобы самую дорогую елку отыграть в пользу Сереги?

- Разумеется. Кстати, кто-нибудь уже был у него?

- Валентина вчера бегала. Там не пускают, так что она только передала ему послание и получила записку от него. А в справочном сказали, что можно передавать...

- Виноград, например, можно?.. - спросила я.

- Шутки твои, Мария, хороши своей невинностью. Итак, возвратимся к делу. Две елки мы даем благотворительные: у ученых и в детском доме. У ученых работаем из солидарности: нас вместе стараются изничтожить. И только вместе мы не дадим этого сделать.

- И с этим я тоже согласна.

Нет, просто поразительно: раньше я не верила в эту пресловутую чеховскую формулировку относительно дружбы мужчины и женщины. Еще полгода назад мне казалось, что я возненавидела Юрку до конца своих дней, а вот спустя всего полгода мне снова приятен и его голос, и он сам. Приятен до того, что в минуту растерянности я готова была возобновить с ним роман.

Когда расписание было продиктовано и разговор близился к завершению, Юрка, вроде бы невзначай, обронил:

- Ты встречалась вчера с Фениксом?

- Да, Юра, а что? - ответила я с внутренним напряжением.

- Да так, ничего. Ты, я надеюсь, не забыла о моем предупреждении и вела себя недотрогой?..

- Вот уж это, мой дорогой, тебя не касается...

- Маша, запомни, - очень серьезно сказал вдруг Юрка, - меня касалось, касается и будет касаться все, имеющее отношение к тебе. У нас с тобой не получилось. Но я не знаю человека талантливее тебя, я горжусь знакомством с тобой, и ты всегда можешь найти во мне опору... - пафос, с которым он произнес эти слова, поразил меня.

- Юра, - сказала я в ответ и тоже очень серьезно, - однажды ты уже и роли подпорки не выдержал - сломался...

- Машка! - расхохотался он. - Да ты, кажется, скоро научишься ставить людей на место!..

Я повесила трубку, довольная собой. Юркино признание было мне приятно.

Пока завтракала в одиночестве - мама ушла в магазин - сама собой сложилась песенка. Даже не сложилась, а как бы открылась мне. Будто давным-давно уже была сложена кем-то другим. Ритм - вальсовый, немного грустная интонация, но никакой паники. Да, без волшебной палочки, украденной Бабой Ягой, на то, чтобы выбраться из этой чащи, уйдет уйма времени - и они могут опоздать к встрече Нового Года, но еще не бывало так, чтобы добро не находило выхода из самых печальных обстоятельств, а следовательно, и сейчас нечего тосковать, а следует подумать, что можно предпринять... Вот примерно такой смысл. И припев кончался словами: "Не стоит горевать, не стоит тосковать, а стоит поспокойней оглядеться". Записав, как бы продиктованную мне песенку, я немного поразмышляла о странной природе творчества: и почему оно совершается иногда в такой тайне от нас самих?..

Сердце мое опускалось вниз при каждом треньке звонка - я все надеялась, что Лева мне позвонит.

Но позвонили, кроме Юрки: Валентина, Мишка - сказать, что задержится на полчаса, и Наталья Васильевна.

- Машенька, Валеру моего переводят на нейрохирургию. Это как? Лучше, хуже?..

- Я же не медик, Наталья Васильевна, но думаю - лучше. Там специалисты, а сотрясение мозга, говорят, вещь коварная. Да, Наталья Васильевна, я тут вроде бы договорилась, чтобы Валерку посмотрел психиатр из Бехтеревки.

- Маша, спасибо, ты только мне скажи: это ведь денег будет стоить, так знать хотя бы, сколько...

- О деньгах я сама позабочусь, пусть это будет моим вкладом в Валеркино выздоровление, - сказала я.

Чувствовала ли я свою вину в истории с Валеркой? Нет, конечно. Но мне было искренне его жаль.

Вид высохшего и уже очищенного от поверхностной грязи пуховика, повешенного отцом в ванной, вернул меня ко вчерашним событиям, и я содрогнулась от омерзения!.. Можно тысячи раз увидеть вооруженных парней в кадрах телехроники, но так и не понять всей унизительности, всего страха, который выпадает на долю людей, подвергшихся разбойному налету!.. Никогда еще я не ощущала столь явно омерзительности насилия. Насилие - это всегда античеловеческий акт, и другим быть не может, какими бы благородными лозунгами его ни прикрывать! И ничего уж тут не поделаешь!

Мне захотелось как-то отвлечься от тяжелых раздумий, я поставила на проигрыватель одну из любимых моих гитарных записей, взяла сборник стихов Бродского, недавно купленный, но еще только пролистанный, и начала читать. Чтение скоро захватило меня.

И на очередной звонок телефона я откликнулась уже обычным, спокойным образом. Даже не заметила сразу обеспокоенных сигналов моего камушка.

- Алло, - сказала я в трубку очень ровно, почему-то я была уверена: звонит Лева, и пусть услышит, что никто тут из-за него не изводится.

Но услышала в ответ голос Бурелома:

- Мария Николаевна, добрый день. Рад, что застал вас.

Негодование охватило меня: снова вспомнилось вчерашнее мое лежание на грязно-слякотном, вонючем полу рынка, машина Бурелома, такой бесславный конец так хорошо начавшегося дня со Львом.

- Рады? А я вот, боюсь, не могу ответить вам взаимностью.