Слышу ! Иду ! - Феликс Дымов

Герка Моричев отступил на шаг, оглядел пустой холл:

- Послушай, тут только что были трое. Чего им надо было, не знаешь?

- Стариковские причуды. - Девушка пожала плечами. - Ушли и ушли, не жалко.

...В аудиторию Лариса пробралась обманом. Сделать это было нелегко: к третьему туру допустили всего двадцать пять человек. По счастью, публику в амфитеатре не пересчитывали.

Выпростав из-под красного сукна львиные лапы, на подмостках наискось к зрителям стоял стол комиссии. Пожалуй, и решения тут принимал лично он, стол, только высказываться, по лени, позволял сидящим за ним людям, и то не вслух, а письменно, в листах протокола. Люди сидели напыщенно, безмолвно. Один Перегуда безудержно хохотал, хватался за сердце, довольно крякал. А то, с грохотом отшвырнув стул, подбегал к экзаменующемуся и подыгрывал самым непредсказуемым образом. Рыжему угловатому подростку, с блеском читавшему басни Крылова, велел обштопать его в пинг-понг (он так и выразился: "обштопать"). От девушки, представлявшей в лицах первый бал Наташи Ростовой, потребовал прокрутить мясо на воображаемой мясорубке и кричал издевательским тоном: "Не верю! Не верю! Вы когда-нибудь, извиняюсь, видели, на чем котлеты растут?!"

Лариса мало что усваивала из происходящего внизу. Она легко впала в транс, имя которому вдохновение и из которого обычно выкарабкивалась с новыми стихами. Но очнулась сразу, едва услыхала знакомые строчки. Впрочем, лучше б ей не выкарабкиваться. Потому что ее новый знакомый на подмостках был беспомощен, как... перевернутая на спину черепаха. Он боролся с текстом, с робостью, с непослушными руками, с севшим голосом. Он проглотил половину вступления, а клятву скомороха заглушил нелепой чечеткой. Он шмыгал носом на протяжении всего трюка дворников, а лукавую сценку "Искушение отшельника" тянул нудней и гнусавей постного англиканского пастора. В общем, "душераздирающее зрелище!", как сказал бы ослик Иа-Иа. Полный провал. От отчаяния, лишь бы ничего не видеть, Лариса Бакулева закрыла лицо руками. Мешали очки, и она сняла их...

В этот момент, блуждая взглядом по аудитории, Герка снова наткнулся на Ларкины глаза. Одновременно щекой ощутил, как откинувшись на стуле, в недоумении протирает платком порозовевшую бритую голову Зенон Перегуда...

"Да что это со мной? - ударила тяжелая мысль. - Это же каюк для автора! Финиш!"

Моричев подумал не о себе - о ней. Девчонке же но выбраться из позора, в который он ее нечаянно вверг. Что-то ему уже снилось сегодня... Какая-то сонная пещера, надо во что бы то ни стало рассмешить хорошего человека Арьку Дибреццио, иначе он погибнет... Герка же смог тогда, смог однажды, во сне. Так неужто спасует наяву?

Знаменитая в прошлом и почти забытая старушка-актриса, безошибочно просыпающаяся при выходе каждого нового абитуриента, наклонилась к уху декана и громко зашептала:

- Послушай, душечка Зенон, кто его допустил до третьего тура? Нулевой же уровень! Ни вкуса, ни артистизма. Другие тоже читают неважно, но хоть хорошие и знакомые вещи... А это...

- Целиком согласен: теряюсь в догадках. Я просматривал его раньше, на предварительном. Сырой мальчик, конечно, но какие задатки! Поверьте, я не случайный человек на сцене: он стал бы моей надеждой, моим открытием. И вот пожалуйста, какой нонсенс. Будто подменили!

Старушка благополучно задремала. Но неожиданно проснулась, подслеповато сощурилась. Сначала ей показалось, по подмосткам скачет целый выводок одинаково одетых артистов. На самом деле представление вел один-единственный человечек. Он носился взад-вперед. Кидался к роялю и неистово себе аккомпанировал. Пел. Перевоплощался - и снова возвращался в себя. То вовсе исчезал. То его становилось чересчур много. Он вытягивался и сокращался. Толстел и худел. Делал какие-то чудеса с голосом, свободно перекрывая четыре октавы. Словом, играл. Играл так, как знаменитой в прошлом актрисе еще не доводилось видеть за всю ее долгую сценическую жизнь, как вообще, кажется, играть невозможно. Самое удивительное - это был тот же самый беспомощный мальчик. Вот уж поистине подменили! Не каждый рискнет выставить на суд комиссии капустник, балаган, раек, потешки. А он выставил. Притом какого первоклассного, непостижимо высокого ранга! В человечке жил целый Театр. Такой Театр, где живородящий Смех смыкается с очищающей Трагедией, ибо радость есть тень страдания так же, как свет есть "левая рука тьмы..." Вот тебе и сырой мальчик!

Старенькая актриса, в чьей душе с детства выжила любовь к клоунам, залилась мелким счастливым смехом, сначала совсем тихим, не уверенная, что помнит как это делается. Потом дала себе волю, замахала иссохшими ручками, затрясла седенькими кудряшками, сморкалась и поминутно утирала слезящиеся глаза.

- Пойдемте, пойдемте, Зенончик, - сказала она, отсмеявшись. - Ему непременно надо сказать, что он талантлив.

Опираясь на руку Перегуды, она подошла к Моричеву:

- Спасибо, молодой человек, порадовали на старости лет. Теперь и умирать не страшно, на Земле появился большой артист. Поздравляю, поздравляю. Кто для вас сочинил такой отличный текст?

И как толпа иногда разом разваливается на две ровных шпалеры, высвечивая в конце одного-единственного человека, так все взгляды в аудитории покатились снизу вверх, пока не скрестились на почти красивом лице Счастливейшей из всех девчонок города - Ларисы Бакулевой.

5

До выступления в вечернем обзоре теленовостей мало кто знал начальника сектора сиювековой истории доктора Фудырджи. Появившись на экране, он долго молчал, словно всматриваясь в миллионы невидимых, обращенных к нему зрительских лиц. Но мысленным взором все еще не переставал видеть другое: как растерянно отмахивался от него в старт-капсуле маленький человечек с насмерть перепуганным лицом. Вопреки прогнозам медиков, из межвременного забытья человечек выпутался довольно быстро для новичка, почти следом за Мигоа. И вдруг расширил побелевшие от ужаса глаза, съежился, вдавливая щуплое тельце в кресло, выставил перед собой вывернутые наружу ладони и забормотал на латыни:

- Сгинь, изыди, киммериец!1 Не влеки меня пред лицо неба! Я не умер, клянусь ртутью, притягивающей душу вещей. Делай то, что я говорю, но не делай того, что я делаю! Прочь!

Лишь на долю секунды Мигоа принял эти слова за шоковое состояние, за так называемый послепрыжковый бред. Но тут же понял, что перед ним не Гельвис. Не Гельвис! Быстрее нелепых слов, быстрее неподдельного ужаса и латыни убеждали руки того, кого доктор Фудырджи нечаянно выудил из безвременья, - красные, шелушащиеся, обожженные огнем и кислотой руки алхимика, кое-как обряженного сейчас в тело и одежду бывшего великого актера. Перенос сознания! Значит, Гельвис и Ларра соскользнули в свою молодость, начали новую жизнь в новом ответвлении мира. Цепная реакция хроновозмущений рикошетом разбежалась по параллельным временам, - ему рассказывали, что такое возможно! - и вот, пожалуйста вам, алхимик заместил Гельвиса в их веке, и никакой пересадкой психики ему не помочь.