Слышу ! Иду ! - Феликс Дымов

Театрик "Хельга" был открыт в сторону реки и затенен привязанной козырьком тучкой. Из тучки лил дождь, за нитями дождя сияло солнце, пели парусами бегущие по реке яхты. Хотелось встать и защитить этот ручной дождик ладонями. Как спичку на ветру. Или карликовый японский садик на подоконнике. Но дождик не иссякал, а тучка не рвалась и не таяла.

В зале пять столиков. За одним он, Гельвис Моричев. За другим, уставленным пиалами и чайниками, коротали время два старичка-узбека в халатах и тюбетейках. Эту программу он знал - "Ночь напрокат" с Дану Ду-миану и Мирабеллой Конти, с ним, Моричевым, в роли колониста Мэтью. Для того, чтобы вновь пережить трагедию Маленького Мэтью, не нужен экран, Гельвису хватало памяти. Пятнадцать лет назад Гельвис-Мэтью выбрал ночь - и забвение наутро. А настоящий, живой Гельвис, что выбрал бы он? Думиану, сильная личность, заявил: "Я сыграл все, о чем мечтал. И понял, что актер из меня никудышный". Он угас за месяц. Но зря опасался забвения: уже и косточек Дану нет на свете, а голос, мимика, страсти и посейчас бередят души никогда не видевшим его старичкам: один быстро-быстро кивает реденькой остроконечной бородкой; другой, собрав морщинки у глаз, что-то шепчет или выкрикивает сухими тонкими губами - антишумовая завеса между столиками не пропускает звуков. Подумать только, разбуженные магнитные ячейки экрана для аксакалов сейчас реальнее, чем оставленные в предгорьях дети, внуки, стада или хлопковые плантации.

- Вы знаете, почему мы сегодня встретились? - раздался над ухом Гельвиса глуховатый женский голос.

- Мы еще не встретились! - буркнул Гельвис. Он весь был там, в мыслях о Мэтыо и Дану Думиану.

Ответа не последовало, и он волей-неволей оглянулся.

У стола стояла крупная женщина в свитере грубой вязки и замшевых брюках. Ворот свитера отвисал, словно горловина скафандра, но не скрадывал (как было замыслено!) ни полную белую шею, ни пышную грудь. Полными руками в ямочках женщина теребила рогатую ящерицу на длинной цепочке. Лицо женщины почему-то казалось знакомым.

- Присаживайтесь, - сдержанно предложил Гельвис, поднимаясь и отодвигая для нее кресло. Как он и предполагал, женщина оказалась выше его. Говорят, низкорослые мужчины любят крупных женщин, но к нему это не относилось.

- Вы не ответили на мой вопрос.

Она требовательно смотрела на него. Круглое лицо с тяжелым подбородком. Короткий нос. Широко разнесенные маленькие глаза в осветленных контактных линзах на всю радужку. Нижняя губа меньше верхней. Да, красивой ее не назовешь.

- Случайность. Или вы меня знаете и искали встречи. - Он пожал плечами.

- Естественно, кто же не знает Гельвиса Моричева? - Женщина насмешливо кивнула в сторону полиэкрана.

Именно в эту минуту Мэтью произносил свой знаменитый "серый" монолог, "Оду серости", две страницы монотонного текста, восемь минут экранного времени, беспощадно взвинчивающие зрителя с помощью эмоуси-лителей. Аксакалы, утратив степенность, вскочили на ноги и потрясали рукавами халатов. Один даже уронил чайник: крышки и золотистые брызги взлетали в беззвучии замедленно и нереально, как во сне. Гельвис покосился на женщину. На нее эмоусилители не действовали.

- Ладно, не мучайтесь. Я сама так пожелала. Увидела вас случайно, но поняла, что должна подойти.

- Смелое признание, - пробормотал он.

Его сбивала с толку эта насмешка авансом, острый блеск линз. Почему дама позволяет себе - он поискал слово - недопустимые манеры? Внезапно она посерьезнела. И он узнал.

- Ларра Бакулева? Вот так сюрприз!

- Теперь я уверена: пустыми фразами не отделаетесь.

Да уж. Если найдет в себе силы смириться с тем, что поэтесса такая большая и полная. Видимо, для компенсации оригинального ума природа сотворила ее вот такой.

- Зачем же отделываться? Стихи ваши мне нравятся... временами. Много лет мечтал с вами познакомиться.

- Странно, я тоже. Особенно, когда вижу вас на сцене. Вы тоже мне нравитесь... временами. Значит, судьба?

Оба внимательно посмотрели друг на друга.

"Ну и как, не разочарованы?" - хотелось спросить каждому из них. Она ведь тоже совсем иначе представляла себе Моричева: мелковат для великого актера. Отелло - рослый, налитый силой, привлекательный и басистый, этакий провинциальный трагик прошлого, импозантный герой-любовник! До сих пор она мысленно видела его именно таким. Как же ему удалось правдиво изобразить и щуплого, тонкоголосого коротышку Маленького Мэтью? Да, в нем, оказывается, ни голосу, ни росту. И что-то от Тиля. Пожалуй, незащищенность. Наверное, живет, прислушиваясь. Ждет, когда и кто его окликнет...

Ларра покрутила диск пищебара в центре стола.

- Хотите? - Она насыпала перед актером горсть орешков муйю.

Гельвпс взял один орех на пробу, рассосал. Вкус был вяжущий, приятно жгучий, но с непривычки пробирало до слез. Гельвис округлил рот, громко задышал, помахал рукой:

- Ну-ну! Горючие у вас, однако, подарочки! Никакого человеколюбия.

- Опоздали. Полностью истратила на стихи.

Посмеялись.

- До чего с вами легко. Так и тянет раскрыть душу. Хорошо нам, пожилым, можно не скрывать своих чувств! - Гельвис, чуть рисуясь, сделал ударение на слове "пожилым". - Я всю жизнь испытывал к вам живейшую симпатию. А от поэмы "Планета сирот", поверьте, плакал. - Как и всякий актер, Моричев быстро впадал в сентиментальность. - Подчас мне кажется, это я ее написал.

- Ну что вы, Геля... - Поэтесса похлопала мягкой ладонью по его руке, которая чуть чужеродно лежала на столе, согнутая, "как жизнь свадьбой". Что вы! Да вся моя поэма не стоит любого восьмистрочия Тикамацу Мондзаэмона. Сил нет как хорошо!

- Повторяю, мне нравятся ваши стихи. Однако... не обижайтесь, я всегда жду от вас большего. Вот вы проповедуете брутализм. Все рационально, даже грубо, эстетика в практичности, конструкция стиха вызывающе обнажена и лаконична, швы не заделаны, да и не страшны, ежели они функциональны... Первыми это архитекторы выдумали, знаю я их голый практицизм, им подай красоту экономичную, дешевую... Не берусь судить о литературе, вы тут, безусловно, специалист...

- Благодарю, - Ларра насмешливо поклонилась.

Не давая увлечь себя на путь изящной, ни к чему не обязывающей пикировки, Моричев тихо, со страстью, закончил:

- Убежден, вы можете гораздо больше!

- Господи, да вам-то откуда знать?

- По когтю льва, извините... Я караулю каждую вашу новую вещь, надеюсь, вот-вот распишетесь, все ах-, нут. Ахать-то ахают, притерпелись. А насчет того, что распишетесь, - увы, нет, пока что ошибаюсь. Когито эрго эрратум, пока живу - ошибаюсь... И, признаться,- вам признаюсь: и в себе ведь тоже.

Ларре никто никогда не говорил подобного. С ней вообще мало кто говорил, говорила, как правило, она. Так повелось с тех пор, когда она еще жила под столом. Вылезала - и вещала, придумывала - и снова вещала. Подруги и родственники в роли слушателей свято соблюдали правила игры. Слушали. Восхищались. Соглашались. И никогда не спорили. Такое распределение обязанностей для всех участников имело свои прелести.