Слышу ! Иду ! - Феликс Дымов

На миг Гельвису самому захотелось покачаться на волнах - бездумно, упоенно, как в детстве. Хорошо скользить между прогулочными лодками, заглядывая в глаза всем незнакомкам. А иногда, изящно, как в корриде, выполнив полуверонику, пропустить мимо себя край поющего паруса и в последний момент, когда яхта, кажется, уже безнадежно тебя миновала, вдруг преклонить колено и протянуть букетик фиалок... Странно, почему в своих исканиях он никогда не бегает по воде? Все проулочки да тупички...

Девушка достала из сумочки прозрачные туфельки, обула на босу ногу - и туфельки потерялись на ногах, вознеся хозяйку парить над цветным асфальтом. Привычно нащупала пояс, пробежала пальцами по завиткам пряжки. Легкий радужный циклон завихрился вокруг тонкой фигурки, неясно, как не оторвал от набережной, не унес пушинкой ввысь. Но не унес, рассеялся, опал, застыв матовой серо-золотой тканью, окутавшей тело невесомыми спиралями от хрупкой шеи до невидимых туфелек, оставив открытыми одну руку и плечо. Девушка чуть повела в воздухе обнаженной рукой, и парень заметил, скользнул по каскаду лестницы, очень даже естественно стал на колено, прижался щекой к сгибу острого девчоночьего локтя. Он что-то ворчал про опоздание, она шутливо зажимала ему рот ладонью, которую он целовал, по глаза ее были обращены к Моричеву. И - за то, что он сделал из ее увальня - такая благодарность светилась в них, - какую словами не передашь и на сцене не сыграешь. Подстегнутый этим теплом, заражаясь от обоих восторгом, он подошел к автомату, по наитию набрал нужный код, вернулся и протянул крохотный голубенький букетик:

- Вот, пожалуйста... Фиалки... На счастье...

И понял, что все испортил. Глаза ее тихо угасли. Вернее, свет их ушел на парня полностью, словно прожектор перевели. Фиалки нелепо повисли в воздухе, будто... Будто руку и впрямь согнуло, как жизнь свадьбой...

Гельвис швырнул букет в реку и быстро зашагал прочь, неся чуть на отшибе опозорившую его руку, ощущая телом, боком, шеей ее неуклюжий разворот. Уж он запомнит, теперь он точно все запомнит. И реку. И пустой берег. И равнодушные, медленно уходящие от него глаза...

Ведь он же от души, как этого-то не распознать?

Он остановился.

Как? Да очень просто. Ты давно превратился в студийного актера, Гельвис Моричев, в раба техники. Миллионы зрителей ежедневно видят тебя на полиэкранах, а при встрече не узнают - абсурд? Абсурд. Так не отмахивайся по привычке от проблемы, подумай как следует. Не дошло? Еще думай. Еще. Пока не дойдет. Ага, забрезжило...

Когда-то певец перекрывал невооруженным голосом зал, жест и реплика античного трагика без всякой аппаратуры доходили до последнего ряда римского амфитеатра. Конечно, голоса и движения артистов были подчеркнуто преувеличены, экспрессивны. Однако неподдельны и неподменны. В общем, свои. В искусстве торжествовала натура.

Потом появились микрофонные мальчики и девочки, актеры телевидения и кино, чье мастерство усиливали оптика и акустика, страховали дублеры и фонограммы. Без динамиков нынешний актер немеет. Без телекамеры, передающей тончайшие нюансы мимической игры, современный артист с галерки выглядит дебилом. В искусстве постепенно воцарился трюк.

Не то ли и с тобой, Гельвис? Аппаратура так укрупнила твои чувства, что в расчете на усиление ты цедишь их микродозами. Это и есть первая стадия потери себя - студийность. Без сенсообъективов и эмоусилителей весь твой благородный облик просто манекен из папье-маше, а эмоции неразличимы или хуже того - фальшивы. Скоро не только играть, жить без аппаратуры разучишься, превратишься в автомат для изображения типовых переживаний, в пособие к изобретенной тобой азбуке сценических движений. Руку ищешь, а сам душу потерял. Доигрался, девушки шарахаются! Неужели к этому ты стремился, Гельвис, - стать телеманекеном?!

Тяжело переставляя ноги, словно покрытие набережной внезапно сделалось вязким, он пошел куда глаза глядят, на этот раз -абсолютно бесцельно.

Премудрый Вильям, хоть бы дождь пошел. Душно!

2

...И запах грез, и Мир, и Время - в омут!

Ни сонных утр. Ни новобрачных дней.

Когда два тела первый раз потонут

В водовороте черных простыней.

Черные простыни, белые ночи - первая брачная ночь... Простыни черны, как коллапсар. Как черная магия. Как черная тоска.

И как черная работа.

Потому что стихи с недавних пор стали для нее работой.

Господи, до чего надоело быть все время оригинальной! Дома. На людях. Перед зеркалом и экраном. И даже - вот как сейчас - наедине с тайпом. В детстве она дичилась людей, жила под столом, читала, мечтала, вылезала выдумывать, выдумывать, выдумывать... Для матери и брата. Для отца - в те редкие минуты между хроноспусками, которые он дарил ей. Для подруг. Потом для Тиля - разве мог он догадаться, что две комнаты и кухонный блок "Самобранка" - это всего-навсего безразмерный подстольный мирок, для приличия повзрослевшей? Но к тому времени она придумывала без натуги и могла любого заговорить до самозабвения...

Она шумно встала - крупная, ширококостиая. Двумя руками оттянула у горла кольчужный ворот свитера. Она не любила подделок - свитер связала из пальмового волокна стодвухлетняя самоанка, другого такого не было на всем земном шаре!

Стихи не шли. Но она привыкла к ежедневной выдаче в тридцать строк. Биографы и издатели тоже привыкли - разочаровывать никого не хотелось. Тридцать строк, три книжки в год, триста к концу жизни. Неплохая арифметика. Она усмехнулась, любовно погладила ритуальную маску с планеты Бэт-Нуар, посмотрела за окно. Кусок неба в белесых разводах и солнечных блестках выглядел, как манная каша с подтеками подтаявшего масла. Бесцветное небо в стеклянной банке. Бесцветные стихи за решеткой строк.

Она прошлась по комнате, остановилась у стеллажа фонотеки - сплошь авторские записи: первосигналы пульсаров, шумы ветров, "переговоры" обитателей океана. Наугад озвучила один кристалл. Вокалетта Свентикаратоксая, на ее слова. Пустячок. "Кто заставляет электроны прыгать без устали с орбиты на орбиту? То тут, то там они. Ни там, ни тут". Такое можно гнать километрами. А публике нравится...

Вернулась к столу, выщелкнула из шкатулки длинную тонкую сигаретку с золотым утолщением мундштука, поднесла к массивной солнечной зажигалке - в ней билась частичка настоящего протуберанца, захваченного исследовательским кораблем при пролете солнечной короны. Подарок экипажа. Прикурив, она деланно равнодушно, невесть кого обманывая, протянула руку к тайпу.

"Зияй, звезда, Хамелеон Пространства!" - отстучала она, следя за ползущим но экрану текстом. И дальше с ходу, почти без пауз;

Ты все желанней нам. И все земней,