Карта Анны - Шинделка Марек

Вдруг воцарилась тишина. Жуткая тишина мертвой тяжестью навалилась на двор, на синие тени, на оконные блики, на ласточек — Петру показалось, будто он слышит, как где-то вдали трещат льды, как скрипит ледяная корка. Ребенок, с трудом собрав оставшиеся силы, выкрикнул, ясно артикулируя, одно-единственное предложение. Что оно значило — непонятно, но прозвучало убийственно; в окне кто-то хохотнул. Должно быть, ребенок наступил отцу на больную мозоль, потому как тот вдруг что-то закричал в ответ.

Из ванны появилась Ленка, завернутая в полотенце, пробежала по комнате, быстро собрала с кровати и пола одежду, которая все еще валялась после их занятий любовью.

— Что там происходит? — кивнула Ленка в сторону окна и, нисколько не интересуясь ответом, снова захлопнула за собой дверь ванной. Петр пожал плечами.

— Ленка, — неожиданно и неизбежно пришло ему в голову.

Петр несколько раз повторил имя, но быстро остановился: Ленка тут же начала таять у него на глазах. Он с ужасом вглядывался в то, что содержала формула ее имени: несколько родимых пятен возле ключиц, на которые он обычно смотрел при разговоре, движение руки, которая возвращает за ухо прядь волос, несколько слов, фраз, каламбуров, которыми они перебрасывались друг с другом, как мячиком, несколько представлений о ее мире (они были знакомы месяца два), ее запах, пара разновидностей улыбок. Все это вспыхнуло перед удивленным взором Петра, точно букет мимозы.

Слово «любовь» он не отважился произнести.

— Идем? — сказала Ленка. Она стояла в дверях уже одетая.

Петр, застигнутый врасплох, быстро собрал родимые пятна, запахи и улыбки, кое-как поскладывал все на свои места, потом поцеловал эту формулу в губы и вслед за ней вышел из номера.

Они спускались по лестнице. На площадке между этажами Петр замедлил шаг и, словно во сне, прошел мимо разозленного мужчины, который тащил под мышкой маленького мальчика с заплаканными глазами. Отец устало поднимался по ступенькам. И он, и ребенок упрямо молчали. Слов все-таки не хватило: на щеке у мальчика краснел отпечаток отцовской ладони, и Петр на секунду будто увидел маленький черенок, привитый в детском боку.

Догнав Ленку, Петр распахнул дверь. Они вышли на вечернюю улицу незнакомого города и, как и полагается туристам, направились туда, где, по их мнению, находился центр.

КАРТА АННЫ

Кости

Ребенок, который не пьет молока, лижет стены. Первое воспоминание: ты лежишь в кроватке и лижешь стену, из-за того что твоим костям недостает кальция. Твое тело думает за тебя. Ты почти животное. Ты счастлива и не осознаешь этого.

Губы

Губы ты унаследовала от матери. Они словно ее автограф на твоем теле. Подпись на готовом произведении. Ты долго не могла ни с кем целоваться. Тебе казалось, что мужчины одновременно целуют твою мать. Целуют бесконечную вереницу женщин, которая тянется за тобой и уходит куда-то во тьму. Анна, ты появилась на свет как заложница. Ничего не подозревая, попала в самый разгар окопной войны, которую твоя мать вела со своей матерью. Битвы велись самым страшным оружием всех времен — детьми.

Твоя бабушка была удивительная женщина. В прошлом красавица, интеллигентная, образованная, холодная. Член профессорского хора в консерватории. Ее муж был инженером, и о нем нет смысла говорить отдельно, поскольку мужчины в твоей семье всегда служили случайным дополнением к основной женской линии, по которой, точно по громоотводу, энергия устремлялась сквозь поколения. Твоя бабушка завела себе ребенка и принялась над ним работать. Этим ребенком была твоя мать, Мария.

На самом деле Мария была не ребенком, а проектом. Жила ни в чем не нуждаясь, с детства отлаженная, как совершенный механизм. Ее жизнь с легким стрекотанием, какое издают шестеренки самых точных швейцарских часов, перетекала с одного уровня на другой. Мария с трех лет играла на фортепьяно, учила французский, английский и русский, потом закончила консерваторию и поступила на юридический. Примерно тогда эта взрослая, интеллигентная и убийственно красивая женщина, почувствовала в жизни недостаток чего-то. Точнее говоря, почувствовала недостаток самой жизни. Словно где-то в потайном ящике стола нашла свой чертеж. Словно приоткрыла по недоразумению капот собственной жизни и обнаружила там смазанные, в полную силу работающие цилиндры. Лошадиные силы, которые она послушно выдавливала из себя, когда ее мать нажимала на педаль газа.

Так Мария, красавица, вокруг которой падали в обморок до смерти влюбленные однокурсники, писавшие от отчаяния стихи и пытавшиеся вешаться на гимнастических снарядах, разожгла личную революцию. Она родила ребенка от первого попавшегося мужчины, который являл собой полную противоположность миру ее родителей, и разом уничтожила все, что воспитывалось в ней годами. Мария нашла бездарного неудачника — учителя физики, траченного меланхолией и алкоголем. Крепко ухватив обеими руками своего нелепого мужа, она направила его на мать и выстрелила в ее застывшее от ужаса лицо единственной пулей по имени Анна.

Левый уголок рта

Твое появление на свет стало катастрофой. Семью накрыло. У всех надолго заложило уши, и общение происходило исключительно на жестовом языке истерик. Говорили в основном руками и глазами. И то, и другое воздевали к небу, руки яростно рассекали воздух. Так, наверное, расстаются глухонемые любовники.

Опомнившись, твои бабушка и дедушка перешли в контратаку: ты еще и говорить толком не умела, а они уже учили тебя играть в шахматы, учили нотам и алфавиту. Твоя мать изо всех сил противилась этой интеллигентской дедовщине, пыталась отучить от шахмат, яростно придерживалась свободного воспитания и, пока ты росла, записывала тебя во всевозможные альтернативные детские сады и школы, где не ставили опенок, где никто не смел даже прикоснуться к детям, где учителя ходили на цыпочках и наблюдали, как мистическая сила детства наполняет маленькие существа, движет ими туда-сюда по зеленым лужайкам и развивает в них естественную мудрость.

Правда, некоторые дети (ты!) от этой мистерии начинали заикаться, до десяти лет писались в постель и вообще явно страдали от естественной мудрости. Твой отец, не желавший иметь с семейными баталиями ничего общего, держался в стороне, все глубже погружаясь в необъяснимую тоску, писал дрянные стишки, пил, но в конце концов решительно заявил (женщины в изумлении даже опустили на секунду оружие), что ходить в эзотерическую школу ты больше не будешь. Вечерами он сидел с тобой на кухне и под треск люминесцентной лампы часами терпеливо разбирал с тобой математику.

Ты никогда не верила, что мать испытывала к нему настоящие чувства. Он просто оказался в нужное время в нужном месте. Отец об этом догадывался, и эта догадка сковывала его и высасывала последние остатки воли. Он искренне любил твою мать и, как все влюбленные, упрямо не хотел замечать очевидного. Так и жил со своей догадкой, которую гнал от себя прочь, на которую закрывал глаза. И пил.

В конце концов эти переживания поселились у него в левом уголке губ: отец больше не пытался говорить с матерью, ничему не противился, у него лишь коротко дергался краешек рта. Отец боялся потерять ее. И осознавал это. Свою глубокую печаль он спрятал в миллиметровом движении губ. Это была самая слабая из возможных попыток улыбнуться. Миллиметровый проблеск надежды, будто все, что на жуткой скорости катится под откос, еще можно спасти.

Но ты любила своего отца, любила вместе с его печалью. Ты с детства была с ним в тайном сговоре. Ты даже не заметила, что стала яблоком раздора женской части семьи. Но твой отец заметил. Он сбегал с поля битвы и забирал тебя с собой. По образованию он был геолог, любил землю, глину, внутренности планеты. Отец брал тебя в горы, часами мог лежать с тобой в траве и дорисовывать с помощью твоего воображения формы облаков. Он учил тебя распознавать горные породы и минералы, и ты полюбила эти камни, потому что они молчали и ничего от тебя не требовали. Это твои самые дорогие детские воспоминания.