Карта Анны - Шинделка Марек

Иногда отец брал тебя к его отцу, старому горняку со стеклянным глазом и разбитым позвоночником, дымившему как паровоз и все время молчавшему. Тебе нравился перекошенный взгляд деда: стеклянный глаз его не слушался и вращался, как на шарнире. Глядел криво. В этой таинственной слепой зоне ты чувствовала себя в безопасности. «Деда, ты меня видишь?» — спрашивала ты, махая рукой и высовывая язык, а деда, усмехаясь, только выпускал дым. Рядом с ним ты испытывала огромное облегчение, но еще не понимала почему: этот взгляд, который никогда не был направлен в упор, не сверлил, как лампа на допросе, этот взгляд, знавший о твоем присутствии, оставлял тебе пространство для жизни.

Отец и дедушка были как два минерала. Покрытые каменной пылью, забытые под стеклом музея, вокруг которого бушевала война. Порой ты слышишь ее отзвуки где-то глубоко внутри. Где-то внутри тебя все еще бесцельно передислоцируются полки давно канувших в Лету империй. Война продолжается, но она уже давно никому не интересна. Твоя мать уже десять лет как разведена, она так до конца и не опомнилась после смерти бабушки, у нее новый роман, она ведет кучу новых сражений.

Однажды утром ты заметила в зеркале, как в левом уголке рта у тебя промелькнула мелкая дрожь. Слабая полуулыбка, которая означает печаль — и последнюю надежду, что все еще может пойти совсем по-другому. А главное — означает отца: тебе захотелось взять эту нервную судорогу на руки, как ребенка, так она была тебе дорога, с такой радостью ты встретила ее на карте своего лица. Ты носила ее, словно драгоценность, и целый день трогала пальцами губы.

Нос

Взросление свое ты ненавидела. Ничто и никогда не портилось так быстро и прямо на глазах, как твое тело тогда. Вокруг портился целый класс. Весенние парни, от которых пахло новой, незнакомой жаждой. Ты до сих пор помнишь эту щенячью вонь. Они краснели, брили едва пробившиеся усики, голос у них менялся. Они издавали скотские звуки.

Взросление принесло нескончаемые проблемы с телом. Тело в ту пору было похоже на плохо сидящее платье: везде что-то жало, где-то натирало, и у всех был свой маленький личный страх. Каждому казалось, что у него оттопыренные уши, уродливо длинная шея, слишком прямые или слишком кучерявые волосы. И каждый без исключения был прав: всё в теле было перерослым. Детское ушко вдруг стало самым обычным ухом, ротик — ртом, головка — головой. Ко всему прочему веснушки, прыщи, кадыки, которые с хрящеобразным треском выросли на шеях испуганных парней практически за ночь.

Никто не понимал, как теперь быть. Как двигать этой новой массой, как в ней прижиться. Каждый с ужасом ловил отражения своего лица, ушей или кадыка в витринах, в стеклянных дверях школьной столовой, в ртутной выпуклости ложки, в окошке калькулятора. Каждый беспрестанно вертел головой, убеждаясь, что его несчастное ухо, подбородок или кадык торчит по-прежнему.

Никто не любит свое тело на этой стадии развития. В двенадцать лет даже девушки выглядят карикатурно. У них вдруг сразу слишком много рук и ног. И такие — повсюду, в них постоянно что-то вспыхивает, что-то развивается, они сбиваются в кучки, нервно хихикают и краснеют. С удивлением смотрят на свои разбухшие груди. Всё это напоминает весну, но весну злую, преувеличенную, ненасытную. Как ужасны школьные классы, захлестнутые тропической лихорадкой, их бурление и набухание, издающие резкие липкие запахи. Все готовится к совокуплению, которому, правда, никто еще не научился.

У тебя тоже был свой кошмар. Твой прекрасный нос стал для тебя настоящим проклятьем, потому что ты считала его слишком большим. Ты могла думать о нем часами, он занимал тебя днями напролет. И нескончаемыми бессонными ночами.

Нос вмешивался в твою жизнь. Расширял зону влияния. Ты стала причесывать волосы, ерошила их, чтобы они стали объемнее. Масса волос должна была нейтрализовать массу носа. Одну прядь ты оставляла спадать на лицо; тебе было плохо видно, но возникало ощущение безопасности.

Ты начала красить глаза. Каждое утро перед зеркалом ты подводила их черным карандашом. И каждый день красилась все больше. Выразительные глаза должны были перебить выразительность носа. Но только нос-обманщик от этого, наоборот, словно вырастал. Не уступал ни на йоту. Оставаясь непоколебимым, он управлял твоими волосами, а теперь еще и глазами. С ресниц у тебя вечно осыпались угольные крошки туши. Ты боялась плакать: твои щеки сразу стали бы черными.

В ту пору ты неустанно что-то добавляла к своему лицу. Все время пыталась изменить его пропорции. Создавала противовесы для носа, ограничивала его. Носила огромные солнцезащитные очки, массивные серьги, все более и более экстравагантные прически. Ты начала курить, хотя тебе это совсем не нравилось. Едва сигарета оказывалась возле лица, едва приближалась к губам, она сразу же отвлекала на себя внимание. Но нос все равно не сдавал позиций. Он управлял твоей рукой, движением, которым ты подносила сигарету ко рту, управлял пальцем, который стряхивал пепел, проник даже внутрь тебя, в твои легкие, которые не принимали дым и откашливали его.

Нос испортил тебе и осанку. Ты держала спину слишком прямо. Разговаривая, все время поворачивала голову так, чтобы нос — ты тренировалась дома перед зеркалом — торчал не так заметно. У людей это вызывало чувство беспокойства и неестественности, и вскоре они заражались им сами (словно бы твой нос, образ большого носа пытался преодолеть границы тела). Многие рядом с тобой приходили в замешательство и начинали нервничать.

Руки и ноги

Это была недобрая пора. Черная пора роста. В четырнадцать ты начала целоваться и по-другому прикасаться к парням, потому что вроде бы так надо. Подростки похожи на механизмы. Целыми днями они делают то, что, по их мнению, им следует делать, и оттого сильно мучаются. Эти их заранее подготовленные бунты, позиции и позы. Эти жуткие вечера с первыми поцелуями, когда два несовершеннолетних лунатика склоняются друг к другу, словно одетые в смирительные рубашки, тяжело дышат, в глазах у них темнеет, они замирают от страха, действительно ли их поцелуи соответствуют инструкции.

Твоего первого парня звали Милан, и ты ужасно перед ним смущалась (нос). Но Милан ничем тебе не помог. Он был болезненно робким и очень изощренно тебя за это наказывал. Милан был чем-то вроде идола: он был похож на солиста одной модной в то время группы, певшего о смерти и страданиях, что очень нравилось юным девушкам. Милан ни о чем не пел, но олицетворял для тебя страдание. Иногда он становился сам не свой и впадал в какое-то жуткое молчание. В зловещую выжидательность. Милан приглашал тебя в кафе и молчал. Вы шли гулять в парк, и поначалу он говорил, даже заметно веселел, но вдруг опять умолкал и застывал. Он молчал так жутко, так вызывающе, что у тебя от этого гудела голова. Вечер, кусты сирени, парк, вдалеке дети на каких-то металлических конструкциях, шаги и хруст гравия под колесами коляски, доносящиеся издалека слова, а перед тобой зловещее, яростное молчание. Как будто свешиваешься через перила над пропастью.

Ваши свидания заканчивались досадой и почти ненавистью. Молодой человек кривил рот, как-то ухмылялся, ты от растерянности тоже ухмылялась. Потом Милан мгновенно становился совсем чужим, прощался с легким презрением и, покачиваясь, удалялся по дорожке парка. Он оставлял тебя в клубах хаоса, которые сам же вокруг тебя и поднял. Наконец, ты в полной растерянности вставала со скамейки и шла вслепую, делая большой крюк, по вечернему городу в сторону дома, где на стене и на дверце холодильника дрожали остатки оранжевого солнца и тени от тюлевых занавесок.

Милан лихорадочно выжидал. Он решил умолчать тебя до смерти. Он молчал в сторону твоего тела. Порой ты замечала, как у Милана трясутся руки, он сидел рядом с тобой, словно что-то в себе собирая, облизывал губы, снова собирал, а потом в его молчании будто что-то лопалось, что-то рассыпалось, руки успокаивались, и сам он как-то гас и темнел — особенно это было заметно вокруг глаз. Это его угасание причиняло тебе настоящую боль. Тотальный холод, которым веяло от простого перераспределения теней на лице. Сколько ночей ты прорыдала из-за микроскопической мимики этого мальчика.