Необитаемый город - Дэн Уэллс

Это они. Знают, что я хочу бежать, и пытаются помешать.

Продолжаю идти, рука сгибается в локте — туда-сюда, туда-сюда. Она глухо ударяется о стену, и я хватаю ее другой рукой, пытаюсь удержать, но при этом перестаю зажимать рот.

Щелк, щелк, щелк, щелк.

Плетусь дальше, не сводя глаз с двери, которая прыгает вверх-вниз, потому что я бешено киваю. Ближе на пять шагов, на десять шагов. Далеко за спиной слышу поступь. Резко поворачиваюсь, но там никого нет. Он пока еще за углом — торопись!

Еще пять шагов. И еще пять. Рука снова сгибается, прижимаясь к груди, я крепко удерживаю ее, ухватив другой рукой. Щелк, щелк, щелк, щелк. Тело поворачивается против воли, одна часть за другой — это их тайная система управления блокирует работу мозга. Еще пять шагов. Я почти у сестринской.

Отпускаю руку и зажимаю рот. Засовываю в него пальцы, чтобы заглушить щелканье зубов. Если буду держаться подальше от стен, то рука не ударится и не выдаст меня. Зубы продолжают кусаться, но не до крови. Шаги за спиной становятся громче. Продвигаюсь вперед, бешено кивая. Глаза горят от слез.

Можно кинуть взгляд в сестринскую, чуть высунув голову. За столом спиной ко мне сидит медсестра — это не Шона, какая-то другая. Крупная женщина, я ее прежде не видел. Где же Шона? Это означает, что их здесь три, а не две. Не знаю, удастся ли мне спрятаться от всех. Шаги за спиной стихают, я оглядываюсь. Никого. Задерживаю дыхание и бросаюсь вперед. Рука рассекает воздух, и я миную дверной проем. Сестра даже не оборачивается.

Еще пять шагов — тихих, как шепот.

Дверь в сестринскую осталась позади. Опускаюсь на колени, ныряю под открытое окно. Надо мной еле гудит монитор компьютера. Зубы лихорадочно стучат. Добираюсь до выхода. Правая рука сгибается-разгибается.

Код, пожалуй, мне так набрать не удастся.

Вынимаю пальцы изо рта и сжимаю зубы. Одна половина челюстных мышц борется с другой. Левой рукой прижимаю дергающуюся правую к полу и встаю на нее коленом, чтобы не вырвалась.

Снова слышны шаги. Он в любую секунду появится из-за угла. Левой рукой тянусь к пульту. Пальцы начинают гудеть, приближаясь к прибору. Конечно, это же электроника! Беззвучно ругаюсь. Они узнают, что я здесь, стоит только прикоснуться к кнопкам! Но отступать нельзя — иного пути нет. Заставляю себя поднести руку к клавиатуре и набираю код: шесть, восемь, пять… Что дальше — один или два? Шаги у меня за спиной все громче.

Давай же!

Два. Замок тихо щелкает, и дверь распахивается. Поднимаюсь с колен и бросаюсь вперед. Правая рука бешено раскачивается. Она ударяется о створку, и я издаю стон боли. Из сестринской доносится шум, и я закрываю за собой дверь. Замок громко лязгает.

— Кто там?

Коридор тянется в обе стороны, и я ныряю вправо, чтобы меня не было видно. Хватаю себя за руку и мчусь мимо кабинетов. Все они темны и пусты. Останавливаюсь у первого поворота. Думаю.

Как поступить? Просто бежать? Или сначала попытаться выяснить что-нибудь?

Здесь что-то происходит. Это очевидно. Если сбегу, то смогу скрыться. А если проявлю достаточно ловкости, то есть шанс исчезнуть совсем и никогда не попасть сюда снова. Может, удастся найти ферму где-нибудь вдали от сотовых телефонов, телевизоров и всего остального, с помощью чего меня сумеют обнаружить. Но вот вопрос: что, если я не единственный, кого безликие пытаются найти? Столь масштабный План, столь всеохватный заговор — он никак не может быть сосредоточен исключительно на мне. Уж не настолько я важен — в этом отношении Ванек прав. Они, вероятно, замышляют что-то более крупное, и что бы это ни было, ключ находится здесь, в больнице города Пауэлла. Если удастся выяснить, что это такое, то, может быть, и найдется способ их остановить.

Щелк, щелк, щелк, щелк. Я снова потерял контроль над челюстью. Заглядываю за угол и чувствую укол страха — передо мной кафетерий, гудящий множеством ламп дневного света, холодильников, торговых автоматов, микроволновок. Прячусь, прислоняюсь к стене, тяжело дышу и киваю. Куда идти?

Вперед нельзя. Даже если на меня не обратят внимания два врача, болтающие за столом, то засекут электронные приборы — безликие люди узнают, что я здесь, стоит мне только выйти из-за угла. Поворачиваю назад и тихо иду по коридору, читая таблички с фамилиями на дверях кабинетов: Скарстедт, Бейзингер, Зобелл. Дохожу до поворота в закрытое крыло и останавливаюсь. Слушаю.

— Клянусь, я слышала щелчок замка.

— Но здесь, кроме нас, никого нет.

Голоса мне незнакомы. Выглядываю из-за угла, изо всех сил сжимая челюсти. Та самая плотного сложения женщина стоит у дверей сестринской, разговаривая с облаченным в черное охранником. В мою сторону они не смотрят.

— Может, уборщик?

— Он знает, что нужно доложить мне.

Иду на риск — бесшумно пробегаю мимо. Дверей с этой стороны больше. В конце темнота, — вероятно, там лестница.

— Постой, что это было?

— Объявляю тревогу. Здесь что-то происходит.

Дверь за спиной щелкает — кто-то выходит наружу, а я мчусь дальше: Ольсон, Лейтон, Литтл. Ныряю в темный кабинет доктора Литтла, крепко прижимая руку. Голова мотается с такой силой, что я толком ничего не вижу. Приседаю, приваливаюсь к стене. Мимо по коридору пробегает охранник. Те же самые тяжелые шаги, что я слышу каждую ночь. В отчаянии оглядываю кабинет — мне необходимо найти что-нибудь, чтобы бежать…

Повсюду фотографии — на стенах, на столе, на полу. Снимки слишком тусклые, разобрать, кто на них, невозможно. Глаза фокусируются, зрачки расширяются, приспосабливаясь к темноте; постепенно понимаю, что нахожусь в окружении лиц. Нет, не лиц — голов. Подавляю рвущийся из груди крик ужаса: все это трупы, изуродованные и окровавленные; лица содраны. Отшатываюсь, упираюсь спиной в стену, тяжело дышу от ужаса. Они повсюду.

Информация — я здесь ради информации. Возвращаюсь к столу. Челюсти сжаты; обхватываю себя руками. Смотрю на фотографии. На каждой дата: два месяца назад, три месяца назад. Один месяц. Десять жертв, как и говорила Келли. Началось все более полугода назад и закончилось — прервалось до поры? — во время моего двухнедельного отсутствия. Смотрю на последнее фото: человек в коричневом комбинезоне, по виду уборщик. На бедже написано: «Брэндон Вудс. „Химком индастриал кемикалз“». Как и говорил фэбээровец. Лицо страшно изуродовано: исколото ножом или измолото молотком. Или… Я даже не хочу думать о том, чем это сделано. Подпись: июнь, 27-е. Как раз посреди потерянных двух недель.

Слышу голоса снаружи, но внутрь никто не заглядывает. Дверь по-прежнему приоткрыта, но я не закрываю ее, прячусь за шкафом с папками. Моя история болезни тоже, наверное, здесь. Дожидаюсь, когда стихнут голоса, и медленно нажимаю кнопку на третьем ящике: от «Н» до «Ш». Просматриваю папки, нахожу свою, изучаю записи.

Моя дозировка локсапина не работает и должна быть увеличена.

Противлюсь лечению, но недавно присоединился к группе, проходящей социальную терапию.

Склонен к насилию. Требуется пристальное наблюдение.

В конце страницы незаконченная запись диагноза, поставленного доктором Литтлом:

Майкл Шипман проходил лечение по поводу общего тревожного невроза в прошлом году, состояние считалось устойчивым, выписан в начале июля, прописан прием клоназепама. В ходе лечения и наблюдений признаков активных иллюзий не выявлено. Хотя его шизофрения, вероятно, проявилась гораздо раньше, мы полагаем, что острая фаза началась только в ноябре, что подтверждается опросом отца и работодателя…

Прекращаю читать. Ноябрь был восемь месяцев назад, примерно в это время я перестал ходить на психотерапию. Тогда же прекратил принимать клоназепам.

Тогда же начались убийства.

— Не двигаться! — В кабинет врывается охранник, заполняя собой дверной проем.

Его тазер направлен мне в лицо. Отхожу в сторону и поднимаю руки. Как только отпускаю правую руку, она начинает мотаться, сгибается и подергивается. Охранник нажимает на спусковой крючок.

Глава 9

Мышцы отказывают. Некоторые сжимаются в твердые комки, другие становятся дряблыми, превращаются в кисель. В вихре бумаг и книг падаю и обо что-то ударяюсь.

— Это больной! Кажется, из четыреста четвертой палаты. Черт возьми!

Рука снова подергивается, описывает круг. Пытаюсь сориентироваться, но глаза никак не могут приспособиться к свету. Из-за слишком сильного удара электричеством я не в состоянии отличить пол от потолка. Кажется, тело перестало мне подчиняться.

— Он все еще двигается!

— Вы его оглушили? — Второй голос мягче, женственнее, исполнен тревоги. Шона. С трудом поворачиваю голову на пару дюймов. — Что случилось?

— Он бросился на меня из темноты, я даже не разглядел его!

— Как он сюда попал?

Пытаюсь говорить, но в результате хриплю что-то невнятное. Едва приподнимаюсь, как почти тут же кто-то хватает меня и обездвиживает.