Богиня за стеклом - Майкл Ши

– Кто же знает, какой энергией обладали пришельцы со звезд? – воскликнул Служка. – Все, что у нас есть, это грубая механическая штуковина, которой Дама Либис манипулирует трезво и беспощадно, как заправский атеист.

– Ну что ж, – вздохнул Ниффт. – Кто рискнет заявить, что твое понимание вещей не верно хотя бы в самых общих очертаниях?

Все трое умолкли, полностью отдавшись созерцанию того, к чему их взгляды были устремлены уже давно, – а именно стада Смотрительницы. Сверху оно походило на небольшой городок, выросший сразу за крепостными стенами, – причудливое скопление округлых, точно хлебы, зданий, подобные которым можно, наверное, обнаружить в других мирах. Пейзаж из истерзанных, обглоданных до костей скал, в которых до полудюжины блестящих полос металла – золота, серебра, меди – неразрывно переплелись с черными лентами векового фекального угля, только усиливал эту иллюзию. Скорее даже сам белокаменный, окруженный мощными стенами город показался всем троим наименее реальной, самой эфемерной частью панорамы.

– «Клянусь Посохом, Молотом и Наковальней», – пробормотал Ниффт. – А где Наковальня, Служка?

– А? О чем это ты? Какая Наковальня?

– О той Наковальне, которая сочетается с Посохом в вашей гавани и Молотом в городской стене! «Посох, Молот и Наковальня». Твоя госпожа постоянно это повторяет.

– Ах вот оно что! – Служка усмехнулся. – Ее не существует. Вон, в гавани, Пастушеский Посох Наковальни. Тут, в стене, Молот Наковальни. Так что все они, Посох, Молот и Наковальня, прямо перед тобой. – Казалось, он и сам доволен столь остроумным объяснением, так что Ниффт, глядя на него, не мог не рассмеяться в ответ, обменявшись с Кандросом быстрым взглядом.

– Понятно. Глупо с моей стороны. Но знаешь, хоть Богиня и велика, я не перестаю удивляться, как же ей или даже всем ее сородичам вместе удавалось ворочать столь массивными орудиями.

Служка фыркнул, но призадумался над ответом. Наконец, пожав плечами, сказал:

– Любопытная мысль. Полагаю, ими никто и не ворочал, они служили в качестве монументальных указателей, по которым подлетающие клиенты этой колонии опознавали ее с воздуха.

И это объяснение тоже показалось Служке вполне удовлетворительным. Ниффт кивнул.

– Изобретательно, – добавил он вполголоса, не переставая улыбаться.

Вернулись к храму. Когда они поднимались по ступеням, навстречу им вышел тот самый престарелый привратник, которого Ниффт встречал раньше. При виде его Служка взъярился.

– Крекитт! Ах ты выжившая из ума крыса, я же отстранил тебя на две недели!

– Намыль веревку и сам отстранись с ближайшей потолочной балки, – ответил тот, как ни в чем не бывало шагая вперед. Служка схватил старика за плечо, стремясь удержать его у дверей, и тут в проходе возникла Дама Либис.

– Руки прочь от моего послушника! – рявкнула она. Служка повиновался немедленно, но все же возразил:

– Я наказал его! Я застал его, когда он подглядывал через занавес за Богиней…

– И что с того?

– Но он смотрел на ее потайные органы, на те, что за занавесом, куда только ты сама… То есть разве в протоколе не говорится, что…

– Успокойся! Разве во всем этом храме найдется хотя бы один служитель, который не совал туда свой нос? Включая и тебя самого? И не прикладывал свои ладони, на удачу, к ее… потайным органам? – И Либис коварно ухмыльнулась. – Говорю тебе, о Младший Служка, послушник Крекитт пришел сюда, отработав сорок лет в кузнях, и попросился на службу, побуждаемый лишь благочестием. Двенадцать лет из тех четырнадцати, что я исполняю обязанности жрицы этого храма, он служит здесь. Ты понял? Из уважения к ее силе, – и она взмахнула рукой в сторону святилища, – а не Старейшин. И если уж кто-нибудь и будет заглядывать за покрывало, то я предпочитаю, чтобы это был Крекитт, а не ты, учитывая те гнусные, подлые мыслишки, с которыми, я уверена, ты это делаешь. А теперь, будь добр, исполни свои обязанности во время Ходатайства и перестань поднимать шум. У меня есть предчувствие, что сегодняшнее предсказание всем нам добавит работы.

Нараспев, то и дело поднимая восхищенный взгляд от своей таблички, хозяйка святилища провозгласила волю Богини:

О, ближе наседку добрую к цыплятам приведите!Пусть в смерти древней заперта она,Ее, с покровом вместе, к тем несите,На благо чье вся жизнь положена.И в детскую, где нежная невинность,Ее доставьте, чтобы, Знанья лишены,Плоды Великой Мудрости ее вкушалиИ в замысел ее вникать могли.Что с того, что тело недвижимо под стеклом стоит,Ведь Разуму оно обителью все также служит,Так дайте же ему возможность на расстоянье близком управлять!

С необычайной нежностью жрица опустила табличку в карман своего передника. Стило осталось у нее в руках, и, медленно поворачивая его в пальцах и не отрывая от него задумчивых глаз, она заговорила. Голос ее тек, подобно всепобеждающей струе спокойного пламени.

– Боги мои, господа! Даже если бы выполнение ее желаний не совпадало с нашими собственными интересами, разве могли бы отказать ей в этом наши сердца? Общение с Богиней, прикосновение к живому источнику ее эмоций, ее незапамятной древности знанию и страстям никогда не оставляло меня бесчувственной. Но на этот раз… – Тут она ожгла безмолвствующее собрание взглядом. – Говорю вам, ощущение было такое, будто она жива! Настоятельная потребность ее Души быть рядом со своими детьми, как она их называет, – о да! Кажется, она и в самом деле испытывает к ним те же самые чувства, что и мать к своим чадам. Насколько же глубока была некогда ее связь со стадом! Клянусь, мне не удалось выразить в словах и десятой части того эмоционального напряжения той материнской страсти, которую заключало в себе ее безмолвное повеление!

И мне вполне понятны ее чувства, господа, хотя между нею и животными стада нет, по-видимому, кровного родства! Разве сама я не знаю, что значит служение инородному существу, поклонение совершенству и красоте создания, чуждого мне по крови, преклонение, которое достигает такой степени радости и горделивой преданности, что переходит в любовь?! Большая дерзость с моей стороны задерживать вас личными излияниями, но, говорю вам, сама мысль о том, что Богиня сумеет еще раз, в смерти, насладиться близостью своих возлюбленных подопечных, составлявших некогда весь смыл ее жизни, делает меня счастливой! Ибо она получит желаемое, вне всякого сомнения. Операция, которую ей предстоит проделать при помощи своих лишенных разума гигантов, необычайно сложна, и потому простое благоразумие подсказывает, что чем тверже рука ее будет держать скальпель, тем лучше… Очевидно, что никакое усиление, которое мы в состоянии придать искаженным стеклянным колпаком импульсам ее воли, не будет лишним. А исполнение материнских обязанностей, которого она жаждет, послужит нам надежнейшей гарантией, господа. Кроме того, вполне понятно, что она ничего не предпримет для нашего спасения, пока мы не выполним ее требования, так что у нас фактически нет выбора. Итак, суть наших дальнейших действий сводится к следующему…