Без тормозов - Екатерина Орлова

устланную елочными иглами землю. Сгибаю ноги в коленях, упираюсь в них локтями и опускаю лоб в раскрытые ладони. Прикрываю глаза. Наконец немного полегчало. В груди жжет уже не так сильно, и дыхание понемногу приходит в норму. Вздрагиваю от легкого прикосновения к своему плечу, а потом прохладная ладонь ложится мне на шею, из-за чего кожа тут же покрывается мурашками. Так умеет касаться только мой Ангел. Я не знаю, как она это делает, но моя нервная система постепенно стабилизируется, тело перестает вибрировать от злости и отчаяния. Однако желание взять Веру не проходит.

– Знаешь, каким бы ни был твой отец, он у тебя есть. Может быть, ты не хочешь принимать его заботу, но она все равно присутствует. В любой момент ты можешь прийти к нему, и он тебе поможет. Даже если будет ругать или осуждать, он все равно не останется в стороне, – голос Веры успокаивает. Меня как будто покачивает на волнах его мягкой тональности, даря так необходимое умиротворение. Ее пальцы нежно, едва ощутимо проходятся по моим волосам, и я понимаю, что начинаю обретать равновесие. – Я воспитывалась в детдоме и не знаю своих родителей. Тимур, тебе несказанно повезло. Тебя есть, кому защитить, есть, кому о тебе позаботиться. Поэтому не гневи Бога, избавься от ненависти. Обстоятельства сложились так, как сложились. То, что произошло между твоими родителями, не должно касаться тебя. Я не знаю всей истории, но из твоего поведения и по обрывкам фраз я могу сложить некоторое мнение.

– Он променял нас с мамой на свою шлюху, – выдавливаю я из себя. – Не развелся с ней только потому что, наверное, совесть не позволила. Мама болеет уже много лет.

– Вот видишь? Значит, не такой уж он и плохой человек. К тому же ты остался Казанцевым, его сыном, от которого он не отказался.

– Я Самойлов, – отвечаю ей. – В день получения паспорта изменил фамилию на девичью мамину. Не хочу иметь ничего общего с этим козлом. Знаешь, как все было, Ангел? Мама застала его с любовницей, закатила скандал, и в течение двадцати четырех часов нас уже выселили из этого дома. После отъезда я видел отца лишь трижды. Один раз в день маминой операции, второй – в день ее выписки из больницы, и третий – когда приехал сюда. Так что брать его фамилию я не стану.

– Тимур, в тебе сейчас говорит обида. Ее нужно пережить, высказать и забыть. Человек не может быть счастлив, если носит в душе такой камень.

– Пока мама была в больнице, я жил в приюте. Можешь себе представить чувства ребенка, у которого есть отец и мать, но он живет в приюте? Да, всего месяц… нет, блядь, целый месяц! В то время как этот мудак мог забрать меня или побыть в Стокгольме, пока маму не выпишут.

Я перехватываю руку Веры и подношу к губам раскрытую ладонь. Хочу отвлечься от этих разговоров. Они бестолковые, потому что в итоге ни к чему не приведут. Целую ладошку Ангела, вдыхая чистый запах, и снова завожусь. Как бы я ни орал на всю лесопосадку, энергия, бурлящая во мне, никуда не делась. Дергаю Веру на себя, и она, охнув, сваливается мне на колени. Проворно кручу ее, заставив оседлать мои бедра, и мы оба замираем, тяжело дыша. Ангел пытается оттолкнуться, упершись ладонями мне в плечи, но я удерживаю ее.

– Ты же хочешь, – хрипло произношу я, толкаясь твердым членом в ее промежность прямо через одежду. – Ты соврала, Вера.

– Тимур, прошу тебя…

– Нет, Ангел, не отказывай мне. Пожалуйста, не сейчас.

Меня снова ломает, потому что весь коктейль чувств, который я испытывал еще минут десять назад, снова поднимается на поверхность и бурлит, выплескиваясь наружу. Я обхватываю лицо Веры ладонями и насильно приближаю к своему, выжидаю секунду, чтобы не растерзать ее, и наконец накрываю ее губы своими. Наш поцелуй снова выходит жадным, голодным. Мы как будто урываем мгновения интимной близости, боясь оторваться друг от друга. Ладони Веры на моих плечах расслабляются, а потом впиваются мне в футболку. Она снова пытается встать, отвернуться, но я, черт побери, не могу ее сейчас отпустить. Не прямо в эту минуту. Немного позже, да. Я даже даю себе обещание не брать ее здесь, прямо сейчас, иначе она будет сожалеть. Если в ней остались еще хоть какие-то сомнения, то она обязательно пожалеет о том, что мы совершим.

Но все мои обещания и установки летят к чертям, когда ее пальцы, сомкнувшись на моем затылке, скользят вверх и зарываются в волосы. Слегка тянут их, заставляя кровь прилить к коже, вызывая на ней покалывания. Не в силах сдержаться, я рычу и впиваюсь зубами в мягкую губу. Мои ладони уже скользят по бедрам Веры вверх, сжимают мягкую кожу, и внезапно Ангел дергается, болезненно ахнув.

– Что? – спрашиваю на выдохе, глядя на то, как Вера кривится. Я опускаю взгляд на ее бедро, на котором красуется… даже не синяк – синячище. Огромное, практически черное пятно растеклось на белой коже, испортив всю красоту. Вера смущенно натягивает платье, но из-за того, что ткань не эластичная, у нее ничего не получается. – Что это?

– Ударилась.

– Обо что? – хмурясь спрашиваю я.

– О комод.

– Для этого ты должна была нестись на скорости километров тридцать.

– Скажем, это получилось стремительно и неожиданно.

– Я буду осторожным, – шепчу ей в губы. – Не обижу тебя.

– Тимур, нам правда стоит остановиться.

– Не надо останавливаться, – хрипло отвечаю я, уже скользя губами по ее шее.

И тут внезапно тишину нашего интимного кокона нарушает звонок ее телефона. Вера вздрагивает и резко вскакивает с моих коленей. Оглядывается в поисках своей сумки, потом подхватывает ее и судорожно копается внутри. Дрожащей рукой выуживает телефон и умоляюще смотрит на меня.

– Это муж. Тимур, пожалуйста…

– Я молчу.

Мне не нравится ни сам факт наличия мужа, ни то, что он звонит ей, когда она предположительно занята. Упираюсь затылком в ствол дерева и прикрываю глаза. Какой же бардак я развел в своей жизни. Мало мне, что ли, девок? Вон в универ через полтора месяца идти, там наверняка хватит охотниц на члены. Но нет, я даже думать