Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

– Да тоже, скорее, гражданин. Ваш предшественник меня чуть было не арестовал, потому привыкаю заранее. Ну, не смотрите так удивленно. Вы в деревне со вчерашнего вечера, а земля ведь слухами полнится.

– Затолокин?

– Совершенно верно. – Спаситель улыбнулся, приподнял старорежимный картуз. Он и сам немолод, пожалуй. Светлые волосы скрывают седину. – Бывший председатель сельсовета, бывший староста деревни, нынешний не понять кто. Скажу, предвидя вопросы: не из дворян.

– Да я, может, и не собирался расспрашивать, э-э… Николай Борисыч. Хотя манеры у вас и впрямь господские.

– Гнилая интеллигенция, что ж поделать. Родители воспитали в духовных излишествах, да и сам я, грешен, люблю все эдакое. Зачем вы туда полезли, скажите на милость? Решили дно поискать?

– Достать кое-что хотел, – ответил Шагин суховато, глянул в нужную сторону и осекся. Ни фуражки там, ни планшета! Голая кочка! Внезапно накатил озноб – то ли от мокрых штанин и обуви, то ли еще от чего.

– Что-то не так? Поблазнилось да исчезло? Не берите в голову, это же Дунькина твань. По легенде, лет триста назад здесь утопилась местная красавица, от несчастной любви, как водится. Утопилась, воскресла, да и стала женой Ужиного царя. В ночи полной луны катается на его спине, а все, кто их встретит, или падают замертво, или делаются упырями. Такое вот место, гражданин капитан.

– Глупости это все, предрассудки! – ответил Василий резче, чем нужно. – Интеллигентный человек, а разводите всякое!

Матюкнул себя мысленно, но чего уж там. Фуражка все стояла перед глазами, мир ощущался неправильным, кривым, улыбка на тонких губах Затолокина начала раздражать. Озноб усиливался.

– Я всего лишь человек с воображением, хоть и атеист. Да и последнее с некоторых пор дало трещину. Скажите, вы уже видели ее?

– Кого?

– Значит, не видели… – Взгляд Затолокина вдруг затуманился, но не так, как бывает от сладких воспоминаний. Скорее, как у больных или пагубно-зависимых. Как у морфинистов. – У меня ведь семья, гражданин капитан. Дети, внуки уже, не думал, что бес в ребро клюнет. Хожу сюда, как мальчишка, день с ночью путаю. Она ведь такая… чистая, жертвенная, притягательная… Кстати, с нашими местами не только народные побасенки связаны. Существуют иные предания, гораздо мрачнее. Про Морового Змея слышали?

– Откуда бы?

– Я не помню деталей, но в райцентре есть такой Беккеров, Андрей Карлович, из обрусевших немцев. Мой шапочный знакомый. Насколько знаю, счастливо избежал внимания как ваших коллег, так и оккупационного режима, по-прежнему тачает сапоги, а в свободное время увлекается историей. Талантливый любитель, самообразованец. Если потратите время и отыщете его в поселке, узнаете много интересного об этих болотах.

– Благодарю за совет, Николай Борисыч, – ответил Шагин и принялся стягивать сапоги. Сухих портянок с собой нет, но хоть эти выжать. Искривленный мир возвращался помалу в привычные рамки. – Поменьше бы вы на болота ходили, а то ведь место своеобразное, сами знаете. Люди гибнут. Степан, сын Ковтуна тоже, говорят…

– И Степан, и до него. – Снова эта улыбка, слегка безумная. – Мне бы думать о том, что в цугундер скоро посадят, а я вот, сами видите. Топиться не буду, ночую дома, но уж днем, когда время есть… не обессудьте, гражданин капитан.

Закурил Шагин позже, в седле. Не хотелось это делать рядом с Затолокиным – и сидеть-то не хотелось рядом, чтобы не заразиться дурковатой странностью. Выехал из леса, осмотрел еще раз штанины и сапоги. Непорядок полнейший, придется застирывать. Осеннее солнце взялось наконец припекать, даже в мокрой одежде стало не холодно. Тронул пятками конские бока, но Гнедыш вдруг уперся, захрапел, аж попятился.

– Мирной дороги тебе, путник! – услышал Василий девичий голос, от которого внутри зажглось непонятное. Теплое, как огонь в печи, и пугающее, как лесной пожар. Приструнил коня, взглянул на ту, что вышла из осеннего разнотравья. Невысокая, ладная, волосы распущены по плечам – не русые, как показалось издали, а черные, вьющиеся. Простое крестьянское платье, без вышивки даже, суконный жилет с меховой оторочкой.

– Молодой еще, капитань, – сказала, умягчив его звание, то ли ласково, то ли насмешливо. Разбирается в звездочках, хоть и деревенская. – Не ходи, капитань, на Дуняшкину твань. Кого забирает – назад не пускает!

– Ух ты, какие мы! – ответил Шагин с хрипотцой и сам на себя разозлился. Мальчуган смущенный, глядите-ка! Спрыгнул с коня, оказавшись на полголовы выше девушки. – Ганна, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься, востроглазый. Ведьмино семя, волчок в овечьей шкуре. Хочешь знать, куда лейтенант ваш подевался?

Василий шагнул вперед текучим движением, оказался вплотную, но Ганна не отступила. Стояла, почти прижимаясь горячей грудью сквозь платье, глаза смеялись – прохладные, светлые, будто с другого лица совсем. Провела по его гимнастерке пальцем, острым перламутровым ноготком, ткань еле слышно скрипнула.

– Ну! Говори!

– Не пугай, капитань, меня испугом не взять, а силою брали уже. Знаешь дом у околицы, за старым дубом? Приходи, как стемнеет, завтра. Там и узнаешь все.

Отстранилась гибко, не хуже его самого, пошла. Можно догнать и «выпотрошить» – у Шагина матерые диверсанты, бывало, за пять минут ломались. Имел к ним подход. Потому и понял чутьем, что здесь не получится. Запрыгнул в седло, понюхал рукав гимнастерки. Показалось, или терпкий травяной дух прилип к нему намертво?

Ее запах.

* * *

Нужный дом оглядел сразу же, как вернулся в деревню. Старый, просевший по самые окна, здесь бы не девушке жить, а убогому бобылю. Дверь подперта веником, по деревенской традиции, но Шагин входить и не собирался – лишнее пока. Отметил, что на подворье ни птицы, ни даже кошек с собаками, пригляделся к пыли на крыльце и к земле у калитки. Дождей уже с неделю не было, лужа засохла, но успела принять и сохранить след подошвы. Знакомый след: набойка на носке, как у немецких офицерских сапог, справа вдавлен заметно сильнее, гвоздя в подметке не хватает. На тропе возле Дунькиной твани остался такой же.

Деревня глядела из окон и темных дверных проемов, наружу не лезла, будто боялась. Будто не свой командир-освободитель приехал, а кто-то из тех, в мышино-сером «фельдграу», с непонятной гавкающей речью. Возле колодца замер мальчишка лет пяти – так испугался, что бежать не смог. Шагин поискал в кармане, вынул осколок сахара, поморщился – грязь сплошная после давешнего купания.

– Гляжу, народ здесь совсем одичал при оккупации, – сказал он уже на ковтуновском подворье. – Сами, или запугивает кто?

– По-всякому, – буркнул дед, раскуривая дареную папиросину. Глядел, как гость отмывает сапоги, хмурился чему-то. – Вы вон ушли, а немец два года лютовал, и сейчас вас толком