Демидовы: Столетие побед - Игорь Юркин

При покупке отцом у капитан-поручика графа Н.Ф. Головина нижегородского села Фокина с деревнями именно Никита 20 августа 1720 года по его приказу принял от продавца подписанную им купчую и расписался в ее получении, отметив, что покупатель «сам грамоте не умеет»[979]. Сын выполняет ответственное поручение отца, тот доверяет ему получить важный документ. Можно предположить, что их отношения были тогда «нормальными»,

О! Не всё так просто.

В том же году, 25 октября, комиссар Демидов дал в долг на полгода 200 рублей помещику Д.И. Лодыженскому. В обеспечение тот заложил мельницу в Алексинском уезде на речке Дугне «со всяким мельничным строением, и з заводом, и з землею». В этой, вполне рядовой сделке интересно то, что мельницей в то время пользовался младший из сыновей заимодавца: она была «отдана сыну ево Никите в наем во владенье». Скорее всего именно к ней, к ее плотине, был привязан его завод. На случай, если мельница не будет своевременно выкуплена, в договор вставлено обычное в таких случаях условие «ся ево закладная — и купчая», превращавшее заложенный объект в проданный.

Вспомним теперь, что покупать землю и деревни Никита-младший до 1721 года права не имел. С учетом этого в сделке можно усмотреть желание отца помочь ему завладеть нужной для промышленного строительства землей. Возможно, оформленная как заем сделка была замаскированной продажей. Заметим, кстати, что закладную у продавца, как и в предыдущем случае, забирал не комиссар, а младший сын. Не был ли он заинтересован в этой операции?

Мы не знаем, расплатился ли Лодыженский с Демидовым или расстался с мельницей. И, если второе, кто больше от этого выиграл. Сын арендовал землю теперь у собственного отца. Что, если тот этого и добивался? Не потому ли заимодавцем выступил именно он, а не сын? Следующий далее факт склоняет именно к этому предположению.

Уже отмечалось, что, чувствуя предпринимательский потенциал и зная бойцовские качества младшего сына, комиссар Демидов не пускал его на Урал. В декабре того же 1720 года Никита-старший подал в Берг-коллегию уже упоминавшуюся челобитную, наполненную обвинениями в адрес Никиты-младшего. Тот стремился на Урал, за речку Выю, «в пайщики» к брату Акинфию, не имея, по мнению отца, на то ни способностей, ни прав. Тем не менее лез, и это причинило «немалую турбацию». Отец просил утвердить закрепление недвижимой собственности за старшим. Комиссар пугал: «…буде они, дети мои Григорей и Никита, умыслом своим станут вымышлять на меня и на брата свого Акинфея… и которой на такое дело поползнетца, и за такое ево непотребное дело будет тот сын мой проклят»[980].

Ну, это, понятно, были слова, не более. Что такого мог предпринять отец, что остановило бы младшего сына в его поползновениях? Нам кажется, на Дугне он это «что-то» и предпринял. Пытаясь завладеть землей, на которой строился или уже стоял единственный завод Никиты Никитича, Никита Демидович помимо прочего ставил под контроль активность настырного отпрыска. Если бы жалоба в Берг-коллегию не была услышана, если бы та допустила Никиту-младшего к медной руде на Вые, Никита-старший смог бы устроить сыну «веселую жизнь» на Дугне. В его способности сделать это «как надо» сомневаться не приходится — вспомним хотя бы, как он ставил на место попытавшегося присоседиться к нему на Тулице Ивана Баташева.

(С учетом сказанного еще раз вспомним уже надоевшую историю с землей под Верхотулицким заводом. Покупая ее для сына Григория, только ли помочь ему хотел отец? Не искал ли он также способ на многие годы обеспечить его лояльность? Правда, купчая на землю хранилась у Григория, но…)

Временно отступив в своих претензиях на кусочек уральского пирога, Никита Никитич концентрирует усилия в Центральной России. Инерция некоторое время сохраняется и после смерти отца. Он добивается разрешения расширить доменное производство на Дугне (возведя там вторую домну) и создать новое передельное предприятие на речке Брыни[981]. Вскоре задуманное осуществляет.

Братья: двадцать лет между войной и миром

А в 1730 году удается зацепиться и за Урал. Зацепившись, освоиться. За Шайтанским заводом, пущенным в конце 1732 года[982], после десятилетней паузы последовали заводы Верхнесергинский (октябрь 1743 года) и Нижнесергинский (ноябрь 1744 года). Они находились в Уфимском уезде Оренбургской губернии на речке Серге, притоке реки Уфы, верстах в пятнадцати один от другого. В 1751 году в Исетской провинции той же губернии у екатеринбургского купца (выходца из Тулы) Якова Коробкова Никита-младший купил железный (в конце десятилетия ставший еще и медеплавильным) Каслинский завод на речке Касли. Позднее в той же провинции примерно в 40 верстах от него построил и в 1757 году пустил два завода на речке Кыштым, притоке реки Течи: доменный и передельный Верхнекыштымский и расположенный в трех верстах от него передельный Нижнекыштымский[983].

Компромисс своих и брата интересов, позволивший создать завод на Шайтанке, не означал, что трения остались в прошлом. Последовало новое охлаждение в отношениях. Каждый из братьев имел друг к другу серьезные долговременные претензии. По ситуации они могли отходить на второй план. Но именно они определяли обычный, «нормальный» для них характер отношений. Всплывали старые обиды — формировалось ожидание новых.

В восприятии Никиты старший брат был человеком, владевшим неправедно отнятым у него имуществом. Он мог исправить отцовскую ошибку — не исправил. Позже вознесся, и спорить с ним стало совсем невозможно. «А по смерти родительской, — пишет Никита в 1748 году М.И. Воронцову, — как усилился брат мой у Регента, тогда и поминать было невозможно; только дал десять тысяч рублев, о чем я и в проезд Киевской Всемилостивейшей Государыне в доме своем доносил, при чем и ваше Сиятельство быть изволил, на что изволила в то время о сем веселиться, и при том изволила сказать: что ты ныне молчишь? Да как было думать и просить на него? В какой он силе был!»[984]

Никита рискнул коснуться деликатной темы в разговоре с императрицей, и это было в ее «проезд Киевский» (1744), то есть когда Акинфий находился на вершине могущества и императрица его во всем защищала. Можно представить, как глубоко сидела в его сердце эта заноза.

Примерно к тому же времени (начало 1740-х годов) относится поданное в Сенат прошение Никиты, в котором личная обида прикрыта соображениями введенной в моду Петром I общенародной пользы. Никита писал, что его брат «имеющияся ево в Сибире заводы разорил, и по смерти отца их как в военных припасах, так и в железе и в народной продаже великое в цене повышение имеет»[985].